ЦРУ [18+]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЦРУ [18+] » Кладбище Игровых отыгрышей » Aquila non captat muscas.


Aquila non captat muscas.

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

https://dl.dropbox.com/u/69633294/BDME.png
18+
Предупреждение! Данный текст может содержать материалы,
не рекомендуемые к просмотру лицам, не достигшим возраста 18 лет

+1

2

Одинокая птица,
Ты паришь высоко:
В антрацитовом небе
Безлунных ночей,
Повергая в смятенье
Бродяг и собак,
Красотой и размахом
Крылатых плечей.
У тебя нет птенцов,
У тебя нет гнезда,
Тебя манит незримая
Миру звезда.
А в глазах у тебя-
Неземная печаль...
Ты-сильная птица,
Но мне тебя жаль.

Инклюз. Ящирица в янтаре. Живая история. Блеснет чешуйками на солнце,  дернет хвостом и юркнет в тень, отправляясь на охоту. Вот сейчас, сейчас… Иллюзия. Она  застыла. Навсегда.
С трудом, словно на каждое веко подвесили по пудовой гире , а ресницы, цепляясь друг за друга, накрепко склеились, девушка разлепила глаза. Как та ящерица. Но пленена не под давлением обволакивающей смолы, а в своем собственном теле. Мысли - муха в банке, силятся покинуть свою тюрьму, отчаянно бьются, рвутся на свободу, но выбраться не могут. Не сейчас. Пока еще рано. Принюхалась. Бензин и моторное масло. Вслушалась. Что-то шуршит. Как лапки тысячи насекомых.
«Машина… Куда-то едем…»
Воспоминания возвращались вспышками фейерверка, картинками наплывали, наскакивали друг на друга.
«Клуб. Комната в стиле прованс. Смешение белых, бледно-голубых и серебристых тонов. Мужчина. Теперь ей хозяин. Богатый хорек, от чего-то короновавший себя властелином мира. Теперь все должно быть подчинено исключительно его желаниям. Кто издал такой закон? Ее с ним не успели ознакомить и не дали чиркнуть птичку рядом с именем! Голод, разрывающий внутренности стальными когтями. Какая любовь? Горло. Только бы добраться. Тепло. Вкусно. Кровь яркими багровыми кляксами, изящными веерами брызг,  длинными потеками. На простыне, на ковре, на стенах, на мебели. Как они узнали? Камера? Кто-то стоял за дверью?
Снова ошейник и цепь. Хлыст жадно ласкает плечи, руки, живот и бедра, с присвистом вспарывает бархат кожи. Игла в вене…»

Бессвязный, стремительно несущийся в даль поток образов оборвался внезапно, словно кто-то умелой рукой аккуратно перерезал ленточку на подарке, не желая испортить веселого блеска оберточной бумаги. Багажник, в котором совершила свою увлекательную поездку усмиренная цепью на запястьях и лодыжках девушка, открылся. Она инстинктивно зажмурилась, ожидая, что солнечный свет острой бритвой резанет по глазам, но веки не истончились золотым сиянием и это стало поводом вновь распахнуть глаза.
«Посредник. Видела раз или два. Как же его зовут? Что-то вроде Рейдж или Ривендж… Не хороши мои дела. Ох, не хороши…»
- Давай-ка выбираться, милочка.
Дернул за импровизированные наручники, поднимая, взвалил на плечо, как куль с мукой, и понес куда-то.
«Ровный гладкий бетон пола. Машина. Еще одна. И еще. Гараж? Скорее всего подземный. Лестница. Короткая. Распашные двери. Со скрипом. Тяжелые…»
Попыталась поднять голову. Удалось чуть-чуть.
«Но удалось же! Удалось!!!»
Тошнит. Попыталась открыть рот и хоть что-то сказать. Язык распух, как обожравшийся мышей питон, не ворочается. Попробовала сглотнуть. По гортани словно прошлись наждачкой. Заперхала, закашлялась натужно. Голова кружиться.Перед глазами плывет. Освещение тусклое, но зыбкие очертания все же  различить можно.
Странное жужжание. Стоп. Рука в карман брюк. Обратно  уже с мобильным.
- Да, добрались. Без происшествий. Нет, пока еще не успели. Хорошо. Отзвонюсь.

Снова несут. Коридор. По проходу вдоль стен коробки. Много. Попыталась сфокусировать взгляд, присмотреться, что проплавает мимо
«Плюшевые зайцы и медведи… Деревянные каталки-лошадки…Пластиковые ноги… Руки… Игрушки.... Игрушки!? Матерь божья! Нет! Только не сюда!»
Она заполошно надрывалась криком, срывая голос, металась и билась, наглухо запертая в своем сознании, а с губ лишь слетали сиплые выдохи, отчего-то так похожие на стоны.
Мика наконец-то поняла, куда ее привезли. Мастерская Кукольника. Она толком ничего не знала о нем, но шепотка и редких обрываемых при ее появлении  фраз, которые тут же услужливо подкинула память, вполне хватило, чтобы длинные щупальца ужаса цепко оплели ее маленькое трепыхающееся сердечко. Силилась поднять руку, но та лишь болталась как у поломанной куклы, хрупкое фарфоровое тельце которой навсегда покинула жизнь.
«Нет! Не умерла! Я здесь! Я есть!»

Комната, кажется. Темно. Камера, а может склеп или подвал, не понять сразу. Неуютно. Прохладно и сыро. Едва различим странный запах. Гнили или плесени. Нет, это что-то другое. Повернула голову, попыталась осмотреться.
«Что там? Стол?»
Антураж впечатлил сразу, круша, дробя тяжелым молотом робкие надежды, что все обойдется. Главное место в комнате, действительно занимал внушительных размеров стол, освещенный по периметру трепещущими бликами стоящих в канделябрах свечей. Пятна. Маленькие и побольше, как лужицы. Красно – бурые. Ржавчина или…
«Нет! Не хочу! Не надо!»
Усадили  на гладкую поверхность, придержали, чтобы не завалилась на пол мешком с картошкой. Развернули, схватив за ноги. Уложили -  распяли. Придавили плечом, чтобы не дергалась. Быстро защелкнули оковы на кистях и лодыжках. Попалась птичка. Дернулась. Раз, другой. Надежно. Не вырвешься.
А ее провожатый, посмеиваясь, уже спешит к двери. Открывает. На пол, перекрывая друг друга, ложатся две тени. Поклонился учтиво.
- Приветствую вас, господин. Хозяин просит сделать один из ваших уникальных ошейников. Под заказ. Будущая владелица сего украшения в полном вашем распоряжении.
Отступил в сторону, вытянув руку. Одновременно и  приглашающий войти жест, и указующий, на нее.
Мика вытягивает шею, в тайной надежде рассмотреть того, кто не торопиться представиться, но видит лишь нечеткий, плывущий контур силуэта. Страх неизвестности впивается в едва прикрытое бесформенный балахоном тело острыми резцами питбуля, готового насмерть рвать свою жертву, заставляя тело покрыться липким потом.

Отредактировано Микаэла Эллер (2013-01-05 23:00:13)

+2

3

Пристальная нежность,
Плавится в глазах...
Истребленный страх,
Ночью, в безмятежность,
Пламя распахнул,
Тени порождая...
Эту жизнь, страдая,
Вновь перечеркнул.
Ветерком закрыл,
Огненные очи,
И в объятьях ночи,
Распахнул, завыл,
Черными крылами.
Ввысь, луны улыбкой,
И завис, ошибкой,
Здесь, под небесами.
Глухо падал снег.
Он теперь, не скрою,
Навсегда с тобою,
С мотыльками век...

Кукольник улыбался.
Из всех существ на земле, он более всего любил маленьких детей. Возможно потому, что большинство из них были слишком правдивы для окружающего мира. Слишком уязвимы без кокона гнусной лжи, обычно оплетающего взрослую особь. Он стоял на снегу снаружи, человек в черной одежде и плаще с капюшоном. Изящными всплесками из-под жилетки выглядывали рукава и ворот белоснежной рубашки со старомодно широкими рукавами и кружевами, давно вышедшими из моды.
Глупой, обнищалой моды жалких огрызков, посмевших называть себя разумными.
Работать в эту ночь решительно не хотелось, и затаенное желание влекло Зверя подальше от города, в леса, еще сохранившие толику таинственного, первобытного бытия. Кукольник думал о луне, о тех далеких днях, когда она еще была другой, в другом мире, очень похожем на этот.
Там, где воплощение еще юной души Феликла искало себя, не понимая, что на самом деле ищет кого-то другого.

-Тату.
Он был совсем еще молодым и слабым - хотя и лазал по деревьям как обезьяна, молодой ведьмак, выросший в лесном ковене. Сестрицы варили что-то на ужин и над ночными болотами разносился терпкий аромат сушеных трав. "на них и зверь не бежит" - так говорил люд в деревне.
Мужчина, подкидывающий поленья в смотровой костер, хмыкнул, подняв на него взгляд. Отец редко говорил, при случае отделываясь короткими, односложными фразами, как топор дровосека, взгрызающийся в плоть дерева.
- А что это за белый глаз на небе?
Старый ведьмак усмехнулся, усахиваясь на поваленное бревно, чуть поодаль. Вытянул ноги в мокрых сапогах и белесая дымка выпаренной влаги присоединилась к дыму костра.
- Это Илси, небесная странница, - сказал он спустя долгую, как вечность, паузу и посмотрел в небеса.
Черная бездна глотала серо-желтые клочья облаков, пролетавших мимо ночного светила. Ьельфенгир уже почти поверил в то, что отец больше ничего не скажет, как вдруг мужчина вновь заговорил.
- Говорят, что из Древних она, - голос ведьмака был негромким, но и ветер словно стих, прислушиваясь, - была. Илси, Белая Луна. Девица неземной красоты, что одним своим обликом могла обратить мужчину в статую. Теплую, живую, но все же статую, что не в силах была даже дышать, в присутствии Странницы. То не дар был, а проклятье. И каждый раз, когда в народе ее проходил праздник, Белая Луна скрывалась в своих покоях, поскольку не могла смотреть на танцующие пары. В тишине долгих ночей, она безутешно рыдала в одиночестве, глядя в пустое черное небо, просто потому, что никто не мог пригласить ее на танец.
Он умолк, напряженно всматриваясь в костер, будто рассказанное пробудило к жизни какие-то, не совсем приятные воспоминания. Так люди, рассказывая об одном, часто припоминают совсем другое.
- Небо иногда бывает черным, - Кукольник хорошо помнил эти свои слова, потому, что за ними последовала вспышка гнева. Страшного чувства, исказившего лицо отца жуткой гримасой на несколько слишком долгих секунд. Бисеринки пота выступили на его широком, открытом лбу.
- Ах да, - ведьмак, наконец, расслабился, ногой подкинув полешку в костер, - Луна... ведь это еще не конец истории. Плач Илси услышал юный мальчик, сидевший снаружи. Он был козопасом и вряд ли мог принять участие в празднике, не говоря уже о том, чтобы посмотреть вблизи на дочь Лорда. Но тут - словно небеса соединили две одинокие души. Они подолгу разговаривали, не видя друг друга, так часто, что она и сама поверила, будто все хорошо. Поверила настолько, что захотела увидеть того, с кем разговаривала все это время. Белая Луна выглянула из окна и надо же было такому случиться - он тоже поднял голову в этот момент. Влюбленный в ее голос - разве могла пощадить такого человека сила проклятья? Он был первым и последним, кого убила Луна, и глядя на его безжизненно застывшие глаза с высоты башни, она просто шагнула из окна, навстречу своему последнему объятию смерти.
Тягостное молчание орошал треск костра и завывание ведьм невдалеке. Сестрички обсуждали что-то, но Ему, молодому ведьмаку, больше хотелось послушать конец истории.
- И что дальше?
Отец сухо усмехнулся.
- Говорят, боги, в насмешку или награду, сделали козопаса Ветром, а Илси - Луной и она светит с тех пор всем одиноким на этой земле, словно говорит - "я здесь, рядом с вами". И с той поры поет ей серенады ветер, днями выпасывая коз в бескрайних лугах и на пастбищах, а по ночам наслаждаясь слепой уверенностью в том, что она рядом. Что ты об этом думаешь, Гир?
Он, юный мальчик, позабывший свою прошлую жизнь, хмуро глядел в костер.
- Это плохой конец, - сказал тогда он, - я хочу сказать - ее все равно никто не пригласил на танец, тату. И этот слепой ветер - нет хуже чувства на свете, чем знать о том, что кто-то близкий рядом и не суметь дотянуться до него до самого утра.

Луна глядела на него одиноким оком, застенчиво накрываясь надвигающимися с севера тучами. Пошел еще робкий, слабый снег, ветер понемногу крепчал, очищая улицы от прохожих почище любых осадков. А у ворот особняка застыла машина и в свете ее фар древнему демону мерещилась пляска искр у старого костра.
"Кого еще черти пригнали", - мелькнуло в мыслях.
Развернувшись, он ушел прочь, уже не видя, как бежит к воротам полуодетая куколка Тэйнис. Как говорит о чем-то с шофером и долго разглядывает что-то в его руке, а после - нажимает на кнопочку пульта, чтобы открыть ворота. Он не видел и не слышал скрипа колес по свежевыпавшему снегу на очищенной дорожке.
Да, ведь Кукольник не ждал гостей и потому просто снял плащ, надел кожаный передник, нарукавники и занялся привычным делом - вырезанием очередного личика деревянной куклы на большом верстаке в углу. Когда курьер ЦРУ вслед за Тэйнис ввел очередную "живую плоть" в подвал с задней лестницы, Мастер даже не повернулся на приветствие чужого для него человека.
Жалкий червь.
Словно хозяин в чужом доме, он распоряжается хирургическим столом, точно собственным обеденным прибором, находясь далеко не в своей норе. Глупец или наглец?

Бельфенгир не мог или не хотел решать эту задачку, чувство презрительного омерзения оказалось сильнее любопытства.
- Приветствую вас, господин. Хозяин просит сделать один из ваших уникальных ошейников. Под заказ. Будущая владелица сего украшения в полном вашем распоряжении.
Не торопясь, Кукольник отложил резак.
- Где же Морс?
Посредник замялся, очевидно, не готовый к подобному вопросу. Должно быть он и подобные ему считали Кукольника чем-то вроде слуги ЦРУ и теперь, встретившись лицом к лицу со Зверем, человек пытался сделать одновременно два дела - сохранить лицо и ответить на вопрос.
- Заболел, - вымолвил он уже намного тише, - и очень серьезно, сэр.
- Мессир, - сухо поправил его Кукольник, - сэром зови свою железную кобылу.
Посыльный, казалось, потерял дар речи. Отряхнув фартук от стружек и деревянной пыли, Бельфенгир медленно подошел к столу. На удивление мягко и неслышно, будто и не было на нем сапог с металлическими набойками.
Конечно девушка.
В ЦРУ больше любят созданий у которых на одну дырку больше, чем у среднестатистического мужчины. Все потому, что старым извращенцам всегда нравилось иметь всех на свете. А тем из них, кому нравилось, чтобы имели их, куда более по душе приходились мясистые обладательницы сисек со страпонами. Нынешний век, как и любой другой, впрочем, трудно удивить гомосексуалистом - не диковинка и все тут.
Худенькая, изможденная, со следами побоев и всего того, что можно было бы назвать одним общим, но емким выражением "раненая кукла". Жалкое зрелище, на первый взгляд.

Но Кукольник не был бы Кукольником, если бы он:
Не обхватил ее голову пальцами, всматриваясь в сине-багровые, отмеченные рыжими рефлексами глаза рабыни. Пламя свечи делало выражение ее лица почти нечитаемым. Но демон и не пытался его разглядеть - он увлекся чтением другой, куда более увлекательной книги ее прошлого.
Миг - для обоих вынужденных гостей, мгновение, которого хватило на то, чтобы Кукольник решил для себя все. Вынув из ящика стола небольшой пакет, туго перевязанный скотчем, он швырнул его Посреднику. И тогда, Мастер уступил место Зверю. Он не хотел ничего объяснять, сверх того, что было необходимо.
- За материал, - на всякий случай произнес Дагор, ухмыльнувшись, - в следующий раз пусть приезжает Морс, я к его-то тупой роже с трудом привык.
- Конечно, мессир. Нет проблем, - уяснил урок Посыльный.
Когда задняя дверь закрылась,демон еще долго и брезгливо морщился, повторяя про себя неразборчивые слова какого-то древнего проклятья, или, быть может, колыбельной, что пела ему мать.
В одной из прошлых жизней.
Что было потом? Мягко, по кошачьи нежно обтирая стальные зажимы, коих коснулась лапа ночного мимопроходимца, Кукольник высвободил пленницу, вежливо, но твердо усадив ее на стул в углу. Пододвинув еще один, он сел напротив, уставившись ей в переносицу.
- Для начала только один вопрос, девочка, - вкрадчиво произнес Зверь, - ты будешь послушной или мне следует снова приковать тебя к столу?
Все так, проще простого. Невзирая на мутный, желтый глаз луны, следившей за таким же желтым светом в единственном окошке подвала. Мух не ловят, их просто размазывают по твердым поверхностям, а значит здесь у него -
Какая-то новенькая игрушка.

Отредактировано Бельфенгир Дагор (2013-01-06 03:40:52)

+4

4

Мессир, я знаю: не пробиться в Вашу свиту,
Хотя намеренно отчаянно грешу.
И если я напоминаю Маргариту,
То только тем, что ничего не попрошу.
И статус ведьмы мне не больно то и нужен —
Еще успею оказаться на костре,
Хотя, наверное, смотрелась бы не хуже,
Над этим городом летая на метле.
Мессир, я с Вами воздержусь от всяких сделок,
Хотя, похоже, не придется выбирать.
У Ваших глаз такой немыслимый оттенок,
Что пуританки соглашаются играть.
Вы лет пятьсот уже не игрывали в кости,
Но я-то знаю: надо быть настороже.
Часы давным-давно показывают осень,
А Вы ни слова не спросили о душе.
Мессир, я знала, что в итоге проиграю,
Но попрощаться почему-то не спешу.
И если я кого-то Вам напоминаю,
То только тем, что ничего не попрошу.

Способность трезво мыслить возвращалась постепенно, очертаниями проступающих фигур  и силуэтов на фотографии после купания  в лоточке с проявителем, а затем и фиксатором.
«Снова скована…. Как же всем нравится ограничивать чужую свободу... Вводить свои правила… Диктовать условия игры…»
Как бы сильно не ограничивал возможности разума наркотический дурман, она смотрела, слушала и, пусть с некоторым трудом, но могла рассуждать и даже делать простенькие выводы.
Ее провожатый здесь впервые. По борделю всегда вышагивает важным петухом, но здесь робеет, как кролик перед удавом. Это может кое-что сказать о мастере. «Бояться, значат уважают», - любил часто говаривать ее отец, давая урок, отчитывая нерадивых работников, всегда понуро склонявших головы перед ним. «Вот и этот… Боится… Поза… Голос…»
Жизнь, в лице сонма не самых приятных и образованных людей, давно обучила ее горьким опытом - прислушиваться, анализировать, не раскрывать рот раньше времени и не влезать в то, что ее не касается.
«Мессир, значит… Так и запишем...»
Титул, почетный, принятый некогда в обращении к знатным светским лицам, как нельзя лучше подходил мужчине, поднявшемуся из-за стола. Статен, высок, насколько смогла определить блондинка, лежа на столе, временно ставшем ей постелью, но совсем не с пуховой периной. Бонны, обучавшие не только музыке, танцам и рисованию, наставляли златокудрую малышку, что рассматривать человека из праздного любопытства, не приличествует образованной леди, но вампирша все никак не могла перестать глазеть на Кукольника, в лапы которого толкнула ее судьба. Она давно позабыла о правилах хорошего тона
«Неплохо сложен. Скорее поджарист, чем мускулист… Волосы какие-то странные…» Длинные, светлые, похожи на ее, но другие. «Совсем другие... А одет как… Эта рубашка с кружевом… Кажется батист или тонкий шелк…»
Мужчина, которого бесспорно можно было назвать привлекательным, будто сошел с картины века эдак ХVII. Фартук, припорошенный древесной пылью, скрывавший от глаз большую часть фигуры и явно рабочие перчатки с крагами, смотрелись диссонансом всему образу, путали, сбивали столку. «Утонченный франт, не брезгующий работать руками…» Не самое, казалось бы важное открытие, но интригующее, вносящее сумятицу в ранее сделанные заключения.
Рабыня вздрогнула, когда мастер приблизился и обхватил ее голову руками, заставляя смотреть себе в глаза. В них сложно было не смотреть, особенно когда мужчина был так близко, особенно тогда, когда она не могла убежать, тогда, когда серая сталь его глаз, впивалась, врезалась в нее. 
И, ежась под этой цепкостью, казалось способного проникнуть в самые дальние уголки ее души взгляда, она смотрела в ответ. Без вызова. Исключительно с познавательными целями, только из желания узнать, что за человек  перед ней.
А глаза Кукольника были нечитаемы. Водянисты и будто безжизненны. Но она уже видело такое ранее. Смотрят вроде как спокойной, с безразличием, будто ты и не интересна вовсе, будто ты жалкая, маленькая букашка, случайно, по нелепому недоразумению севшая на манжет сюртука, но  сами уже твердо и давно уверились, решили наколоть на булавку, запихнуть под стекло и сделать гордостью своей коллекции, поместив на одной из стен библиотеки. Глаза убийцы.
Микаэла сделала глубокий вдох, усмиряя, успокаивая свою разбушевавшуюся новой игрой фантазию, когда мастер в великодушии своем лишил ее присутствия своего всезнающего взгляда. Она была рада этой передышке, как малыш новой  игрушке.
Резануло по уху, привлекло внимание не хуже колокольного набата. Дернулась, обожгла пламенем непонимающего взгляда. «Материал? Я?»
Пакет, пузатый, блеснувший прозрачностью клейкой ленты, перекочевавший из рук в руки, лишь утвердил в правильности выводов. Из нее будут делать очередную куклу. Невероятно красивую, но начисто лишенную воли, бездушную, неспособную мыслить, верить, надеяться и любить.
Спину торопливо удаляющегося курьера стрелой пронзил полный отчаяния взгляд. Не оставляй меня здесь, забери, не бросай – вертелось на пересохших губах, да так там и осталось. Кто она этому посреднику? Ни жена, ни сестра, ни мать, чтобы связываться с Кукольником, принять участие в судьбе. Она давно уже товар. Для многих. Для каждого из них.
Вперив глаза в никуда пытаясь не растечься глупой истерикой жалости к себе, Микаэла, по обычаю своему, принялась считать овец, рисуя образ каждой из них чернилами воображения на уходящем ввысь и теряющемся в вязкой темноте потолке.
Но и этого глупого занятия ей довершить на удалось. Стоило бы давно забыть о том, что можно следовать своим желаниям. Она давно уже не принадлежит себе. Ее удел, молчать и исполнять, а участь ее решат другие, ведомые благими и совсем наоборот побуждениями.
Прижавшись спиной к стулу, Мика подумала о том, что лучшим вариантом  было бы забиться в угол, там уж точно никто не приблизиться со спины и не огорошит неприятным сюрпризом. Но выбор был отнюдь не за ней. Растерев привычно занывшие запястья, она глянула на Кукольника исподлобья, изучающе, гадая,  может ли позволить себе некую вольность или нет.
- А я должна быть…?- не договорила, благоразумно прикусила язык, в самом удачном месте.
- Буду, мессир, - легкий наклон головы и все тот же изучающий взгляд из под бровей.
Мысли об Итоне, самом жестоком из ее хозяев,  возникли вдруг. Без причин, совершенно не имея под собой почвы. А так ли?
Она смотрела на мастера и мучилась раздумьями. Что то ее ждет? Вспоминала, как поначалу, когда они только покинули Джорджию,  и дальше, но недолго, Итон был мил и обходителен, а потом явил ей свой звериный лик отъявленного садиста. Будет ли и этот таким? Нельзя ввести себя в заблуждение, нельзя позволить себе обмануться его заботой. То, что он высвободил девушку из оков, не оставил на столе, добавив хорошо знакомые ей цепь и ошейник, еще ничего не значит. Совсем ничего. 
Она давно уже перестала верить сказкам и надеяться на людские сострадание и заботу. Таких слов больше не существовала в ее лексиконе.

Отредактировано Микаэла Эллер (2013-01-08 21:16:48)

+3

5

Улыбкой тянется ко дну,
Моя хмельная статуэтка.
Попавшись, щука, на блесну,
Все бьется. Малая конфетка,
Что застывает в ярко-алом,
Надеждой робкою блистая.
А свой сарказм, суровым жалом,
О саркофаг легко ломая,
Пытаясь мыслью ускользнуть,
Туда, где нет дороги телом...
Сбежать подальше и уснуть,
Одной, осмеянным Сфенелом.
Улыбкой робкой притянуть,
Свои мерцающие беды.
Ах, исподволь, хоть что-нибудь,
Забрать себе с чужой победы.
Моя. Купил? Не потому.
Игрушкой будет, но особой...
Я не один увидел тьму,
Но лишь своей доволен пробой.

В ее глазах иглами нерастаявшего льда щетинилось недоверие.
О, он хорошо знал, как это бывает у людей. Многие из них умели бахвалиться своей выдержкой, но всегда и везде наружу выходил мистер "а-вдруг-все-будет-хорошо". Неразрешимая, поначалу, загадка оставила тонкий след уязвленной гордости где-то в прошлом и рана до сих пор побаливала, напоминая о себе в такие вот, дождливые моменты.
Да, люди всегда шли от нелогичного, верили в чудеса, даже самые недоверчивые из глупцов. Они видели дуло пистолета, направленное в голову грабителем без маски и все равно надеялись на то, что отпустит, не станет стрелять. Надежда.
За недоверчивыми иглами беззащитная мякоть кактуса прощупывалась наугад. И можно вдарить железным кулаком - тогда иглы войдут в эту незащищенную плоть, оставив без ответа главные вопрос - "почему?"
Почему она хочет верить?
- Давай, - уголок рта Мастера чуть дрогнул, не успев растянуться в кривую усмешку, - я расскажу тебе, что будет.
Да, милая. Здесь ты можешь делать все, что хочешь - и маленькая мечта человека, внезапно ставшая явью, покажет тебе, что если все во всем мире будут делать то, что хотят, то верхнюю строчку в рейтинге займет все равно один - сильнейший. Рабыня или господин - неважно. Существо. у которого хватит пороху на последний выстрел.
Одна из куколок принесла серебряный таз, в котором плескалась кристально чистая вода. Поставила на табуретку и поволокла всю эту конструкцию к Дагору, бережно водрузив ее по правую руку Мастера. Рядос с сухим шурщанием легла небольшая губка.
- Сидишь ты тут и думаешь, что все знаешь, - продолжил разговор вкрадчивый бархатный голос демона, - быть может, уже представляешь себе все то, что я буду с тобой делать, девочка. Я не вижу страха, только любопытство особого рода в твоих глазах. Предвкушая, ты занимаешься самообманом, а на деле - едва ли пожелаешь покоя. Если я приставлю к твоей изящной шейке нож, захочешь ли ты украсить своей алой агонией мой особняк?
Он и впрямь достал из ножен на поясе страшного вида нож. Лезвие отливало матовым узором дамаска, поблескивая остро отточенной кромкой. Повертел нож в руках и спрятал его.
Да, она прекрасна.
Сухая полуулыбка означало лишь одно - созерцательную оценку, выданную девушке несколькими взглядами и мыслями о ее прошлом. Тонкая грань стерта - теперь Он - ее самый доверенный друг, владеющий маленькими грязными тайнами, подробностями унижения и боли, которые превратили Леди в Бродягу. А бродягу - в униженное и бесправное существо, носящее чей-то ошейник.
Вспомнив о куске стали, он прищелкнул языком с досады - и как можно было не заметить, что чертова железка сработана слишком топорно для такой игрушки. Словно повесить дешевую бижутерию на шее какой-нибудь даме из высшего общества.
Извлек из внутреннего кармана жилетки кожаный чехол с отмычками и подался вперед. Точно какой-нибудь часовщик, настраивающий испорченный, замерший в недвижимости механизм. Недолго копаясь. Сухой щелчок отомкнул замок и пустая железка зазвенела, покатившись по полу, ее тут же унесли прочь чьи-то заботливые руки.
- Так-то будет лучше, - заметил Кукольник, - для всех нас. А ты что думаешь, Тэйнис?
Бледная куколка тут же появилась рядом, смерив рабыню долгим, изучающим взором.
- Слишком грязная, - был ответ, краткий и емкий, как стрела, пропитанная животным ядом.
Губка опустилась на дно таза, аристократично тонкие пальцы тут же поймали ее, выжав. Зверь скучающе зевнул в его душе, глядя на то, как струйки ледяной воды стекают по ее щекам, когда пористая, аморфная масса оказалась прижатой к лобику. На миг, всего-лишь на один из тысячи моментов, в нем вспыхнуло любопытство - вскрикнет ли, отшатнется. Она была вампиром - а такие особи, все же, куда устойчивее простых смертных.
Порывисто поднявшись, Дагор подхватил рабыню на руки, так внезапно, что у нее не оставалось времени обдумать это или сообразить хоть что-либо толковое.
"Боишься, что выхватит нож?" - Зверь ухмыльнулся Кукольнику.
"Напротив", - возразил тот, - "просто хочу, чтобы сомнамбулическая истома покинула эти края. Здесь итак слишком много мертвых, холодных манекенов."
"А если выхватит? Станет одним манекеном больше?"

Вопрос повис в тишине. Осторожно выложив свою драгоценную ношу на ложе операционного стола, он не стал застегивать кандалы, нет. Заботливо, как это делает, должно быть, лишь любящий отец, он принялся мыть свою собственность, оттирая потеки крови и грязь. Вода в тазу окрасилась мутным багрянцем, бурые капли капали на каменный пол, собираясь в маленькие лужицы.
Пусть так.
Он не спешил. Не затягивая процесс слишком уж нарочито, скорее просто, по привычке, делал все как следует, уделяя внимание каждой мелочи. Тушка была в меру потрепанной, учитывая природу рабыни.
Микаэла. Ее зовут Микаэла. Стоит ли это имя произнесения вслух?
- По-моему, тебе подойдет имя Мика, - задумчиво проговорил Кукольник, - как считаешь, девочка? Или мне стоит обращаться иначе? Скажем, сударыня Пич, с обращением на Вы, как и подобает с теми избалованными дурами, что родились под крылышком судьбы. Скажите мне, дорогая моя, как вы считаете, что делает девушку достойной титула Леди?
В глазах его, потемневших от гнева или любопытства, быть может, не было и следа насмешки. Словно доктор, спрашивающий своего пациента: "Где болит?" Коснувшись ее живота пальцем, рисуя странные, как будто случайные узоры.
Он смотрел на обнаженное тело распростертое на столе, задумчиво представляя себе модификации, которым бы подверг ее, если бы хотел превратить в одну из своих кукол. Но, где-то в глубине черной души демона,теплилась уверенность - не тот случай. Она была цветком, найденным в погребении под снегом. Заботливо раскопав его, вы видите - кто-то растоптал нежные, белые лепестки, украсив изломы кровью, сломал хрупкий стебель, но корень все еще силен.
Покоится где-то там, под шелухой этой разноцветной мазни, которой она потчует всех этих...

Яростью, вспыхнувшей мгновенно и страшно, цепным псом, оборвавшим поводья. Гремящим, катящимся по полу тазом, отброшенным внезапно сильной рукой, даже не заметившей отмашки. Дикий зверь, одним прыжком вскочив на стол, терзает лживое тело, покрывая сущее уверенность - кривда не прозвучит вновь, не испортит воздух гнилым ароматом неуверенного разложения. Ведь мысли - это как еда. Скажи то, во что не веришь - это как забыть скоропортящиеся продукты на столе, вне ледника или, о поток, это новое слово... Холодильника.
И вот, мгновение вечности спустя - все вокруг тебя жрут какую-то неудобоваримую гадость, покрытую плесенью. Твои мысли давно забыли об этой досадной мелочи и вот почему мне так противно...
Где ты там, Микаэла Эллер, зачем прячешься от меня? Я сорву кожу с твоей души, если ты не снимешь эти лохмотья.

Да, так бы он и сделал. Подумал бы, если бы захотел. Но Кукольник никогда не зацикливался на чем-то одном, а красивая игрушка - пока так и оставалась игрушкой. Он еще не решил для себя, что такое Микаэла Эллер - изящная загадка или очередная пустышка с богатым дном.
Губка поднялась над ее телом и зависла, роняя капли уже не такой чистой воды. Впрочем - тело уже было достаточно чистым, чтобы он мог позволить себе не морщиться в презрении. Достаточно чистым, чтобы он мог встать и заняться новым делом - в продолжение старого.
Отойдя к верстаку, Мастер зашелестел чем-то, стоя спиной к не зафиксированной путами пленнице. Лишь только Тэйнис безмолвной статуэткой застыла рядом. Готовая ко всему или просто - забывшая о том, что нужно шевелиться иногда.

+3

6

Беседы странные и осторожные,
Наверное, обычно невозможные,
С готовыми давно уже отчаяться,
Непостижимым образом случаются.

Сплела пальцы рук, зажала коленями,  перекатывает ступни по полу -  пятка, носок, пятка, носок, пятка. Еще минута, две и будто сорвется с места, испуганной птицей порхнет с ветки, и полетит  куда-то. Но сидит, чуть сгорбившись. Слушает внимательно. Смотрит задумчиво. Чем то Мастер хочет ее удивить…
«Люди такие глупые… Думают, уникальны, но на поверку, так похожи друг на друга…»
Мужчина напротив на первый взгляд казался вполне обычным, но отнюдь таковым не являлся. Это она поняла сразу, смогла подметить за сдержанностью жестов и  некоторой леностью движений. За маской светской обходительности притаилось существо иного рода. Он будет с улыбкой рассуждать в компании о какой-нибудь безделице, а потом с этой же самой улыбкой лишит тебя жизни. Он был опасен,  из породы тех, кого вам бы не захотелось дразнить оскорбительной шуткой или чересчур вольным комментарием относительного его персоны.
Скользнула, мазанула взглядом по новым деталям интерьера, причиной появления которых стала довольно необычного вида незнакомка.
«Ну вот! Уже и обмывать собираются», - хохотнула про себя, отчего-то твердо убежденная, обреченная на неизбежность грядущего. «Какой сервис!»
- Я знаю, что ничего не знаю… - негромко, распрямляя спину, позволив памяти завести себя в райские кущи беззаботного детства, первых уроков и первых ошибок.
Вдруг ли вспомнилось это изречение Сократа? Случайность или хорошо продуманный ход, порожденный желанием удивить? Мастер, вполне вероятно, уже успел причислить вампиршу к пустоголовым блондинкам, только и умеющим, что невинно хлопать глазками, живущим исключительно удовольствиями и не забивающим свои прелестные головки, проблемами вселенского масштаба. Да и зачем им это. Они рождены лишь для того, чтобы украсить собой этот мир. По крайней мере, твердо в этом убеждены.
«Странный вопрос… Уж не с подвохом ли? Что ты хочешь услышать? Да? Или нет?»
Промолчала, лишь пожала плечами. К чему гадать. Любой ответ может оказаться неверным и потому фатальным. Что бы она ни сказала, этот мужчина без труда покончит с ее жизнью, в любой из моментов. Лишь по той простой причине, что сильнее физически. Остальные и перечислять  нет смысла.
Нож был пугающе красив, но жест с демонстрацией несколько театрален. Хотел лишить ее каких-либо иллюзий? Их у блондинки давно уже нет. Растоптаны, разбиты и погребены под таким слоем грязи, что и не откопаешь.

Очередной момент паники и непонимания. Зрачки ширятся удивлением, колени плотнее сжимают тисками припрятанные в них руки. Спина так напряжена, словно позвоночник заменили железным прутом, не дающим дернуться, лучше всякой гувернантки обучающим подобающей представительнице высшего света осанке.
«Зачем это? Что это за игры такие? Усыпить бдительность? Расположить к себе? А потом не дрогнувшей рукой с улыбкой, невзначай, вовсе ненамеренно, по прихоти, порвать, перерезать хрупкую нить жизни…»
Хотел Мастер того или нет, но  в очередной раз смутил, нарушая плавность течения мыслей. Забились, заметались, запрыгали блохами, руша хрупкость душевного равновесия. Проводив недоверчивым взглядом ставший уже таким привычным ошейник, побежавший, весело запрыгавший по полу, Микаэла тут же неосознанно обхватила пальцами шею. Стала щупать, мять, заскребла ногтями по горлу, словно задыхалась. Разум отказывался верить тому, что ощущали пальцы. Возможно ли вздохнуть свободно, гордо вздернуть подбородок и больше никогда не опасаться отсутствия  кислорода? Сможет ли? Или ошейник, хоть она его и лишилась, вечным призраком застынет на шее, не уставая напоминать, о днях прошедших, ставших уже историей?
Размышления притупили внимание, заставили позабыть об осторожности. Она не может позволить себе быть столь беспечной, оказавшись на незнакомой территории. Попыталась отринуть тревожащие, бередящие разум мысли, и прохлада, опалившая чело пришлась здесь как нельзя кстати. Вздрогнула. Не испугом. От неожиданности.
«Совершенно расслабилась, милочка! Непростительно!» - задребезжал коровьим колокольчиком противный голосок внутри.
И снова, когда ноги лишились твердой опоры. Вспомнит ли, когда ее в последний раз поднимали на руки?  Вот так, когда была в сознании. Вряд ли. Не возмутилась притворно, не разразилась нравоучениями. И положить  руку на плечо не успела, как вернули на прежнее, уже знакомое место. Только в покое все никак оставить не хотели. Кукольник забавлялся с ней, как с новой игрушкой, лучшего определения и не подберешь. Мыл, разговаривал….
«Может еще причешет, накормит и спать уложит? Как заботливая мамочка!» - веселилась, но веселье это было разгульным, бесшабашный пиром во время чумы. Ни на минуту девушка не забывала, кто она и у кого в гостях оказалась.
- Как вы…. – дернулась, посмотрела с испугом, будто самый важный из ее секретов выплыл наружу. – Мики будет вполне достаточно, – сглотнула через силу. Небольшой монолог Мастера стал для нее очередным откровением, вносящим сумятицу в ряды только, только обретших стройность мыслей. – Что вы ждете услышать, мессир? Перечисления мной общепринятых канонов? Так извольте, - осмелела вдруг. Уж не собралась ли устроить диспут? – Достойную сего титула девушку отличают, - и стала перечислять, будто загибать пальцы, торопясь высказаться со всем пылом присущей ей когда-то страстности, - образованность, демократичность взглядов, дисциплинированность, благородство, достоинство, хорошие манеры и постоянная работа над собой.
И откуда что взялось? Неужели эта маленькая, забитая зверушка знает такие слова? Да как смотрит! С вызовом! Не рано ли решила показать свой норов!? К месту ли?
Словно блуждающий впотьмах, вдруг обретший надежду в кончике веревки, нащупанной дрожащей рукой, блондинка ринулась на свободу, кроша, ломая толстый пласт льда, давно и прочно сковавший ее сердце и душу.
Но дверь оказалась скорее не выходом, а  входом, новой главой в книге ее жизни. И писать эту главу, по всей видимости, снова не ей. «Глупая, глупая зверюшка...»
Опомнившись, очухавшись от приступа болтливости, девушка беззаботно пожала плечами. Попыталась спрятаться за напускным спокойствием. Приложила прохладные ладошки к щекам, остужая нежность щек, согревшихся легким теплом румянца. Тогда как в голове настойчиво завывал сигнал тревоги, намекая, как опрометчива, как неосторожно смела была она в своих словах, в опалявших Кукольника взглядах.
Обхватила себя руками. То ли замерзла, то ли пытается унять нервную дрожь. Как отнесется он к ней теперь? Спустит ли с рук подобную выходку?
По удалившейся спине, прочитать, понять  это было невозможно.

Отредактировано Микаэла Эллер (2013-01-10 00:07:09)

+1

7

Забавен мир, и суетою,
Прохладный шорох бытия,
Еще хранит душа твоя,
Не посрамленною мечтою.
Отнявши пепел у судьбы,
Ты у изломанного трона,
Стоишь - почтенная матрона...
Или девчушка - у тропы,
Но все одно - путей не зная,
На поводке тебя вели.
Туман глотая, и в пыли,
За каждый шаг - себя теряя,
Усталой грустью вылетая,
Из обезлюдевших руин,
Хранишь спокойствие картин,
Себе, как прежде, не внимая.

Если ты вдруг решишь, что на этом все - значит кто-то оборвал половину переплета. Унес страницы, спрятал от тебя, насмехаясь в душе над тонко спроектированной шуткой. Да, на самом деле у каждой истории не бывает конца - лишь только странный "финальный аккорд", который возвещает смутный переход в начало следующего Акта.
Гнев?

Глядя на пробудившиеся чувства пленницы, он чувствовал легкую гордость за собственную работу. И в самом деле, забывают люди, что истинная власть намного тоньше. Куда как легко обладать забитым, перепуганным насмерть зверьком в грубом, терзающем шею ошейнике. Намного сложнее управлять личностью, внезапно осознавшей правду.
- Нет, - сухо произнес Мастер, не оборачиваясь, - вы, милейшая, произносите цельную пропасть слов, меж тем ни одно из зерен смысла, заключенных в их сути, невозможно у человека отнять одной лишь его судьбою. И что же мы видим сейчас? Несчастное, забитое создание, что ждет, когда его накажут за проступки. За мнение, выраженное отнюдь не лживым языком. Так правы ли вы?
Три шага от края пропасти.
Она не может не понимать, что в каждом живет и бог и нищий, и мудрец и глупейшее в мире создание. И рабыня и Леди, которых отличают друг от друга лишь инстинкты и условия обитания. Дай только время и одно станет другим, если, конечно, оно уже не испорчено безнадежно - тогда придется потрудиться на славу, вырезая мешающие куски нагроможденных историей синапсов.
Но ведь сработает. Когда уютное убежище памяти вновь начнет заполняться образами новой истории, все будет зависеть от окружения. В этом плане история Микаэлы Эллер, похоже, сделало из нее своего рода радио, с переключателем волны. Нужно найти правильную настройку, нащупать этот спрятанный тумблер, и тогда...

Вернувшись к событиям насущного, Кукольник открыл маленькую, изящную коробочку, уютно притулившуюся в углу верстака. Крышка из темного дерева, с изящной вязью тонкой резьбы, прятала под собой пятнадцать кубиков льда, заключенных в петле времени. Они не таяли, глянцево сверкая в багровых отблесках, а внутри ледяного плена, уютно свернувшиеся клубками, спали Нити.
Он забрал два. Бросил их в услужливо поднесенный куколкой кувшин, захлопнув шкатулку. Подошел к столу, хозяйски осмотрев лежащую на нем девушку.
- Придется потерпеть, милейшая, - равнодушно предупредил демон, - будет немного больно. Я крайне не рекомендую вам шевелиться, дрыгаясь от боли как какая-нибудь девка для услаждений.
Небольшое окошко в мягкой обивке под ее затылком. Стоит открыть его и уютная прорезь откроет доступ к изящной шейке, покрасневшей и натертой железом коже. Заботливо подавшись вперед, помогает Тэйнис, взяв голову рабыни в холодные, алебастровые ладошки. Внимательно скользнет и застынет алый взгляд куколки, запечатлеваясь во взаимности.
Все начнется не сразу - Мастер еще успеет настроить ложе, подняв спинку до удобного положения сидя, так, чтобы ему самому было удобно работать. Когда он, поймав в забурлившем кувшине извивающуюся, ожившую нить, подцепит ее пинцетом и вытянет во всю немалую дину, осторожно поднося к сочленению третьего и четвертого позвонков.
Одну слева, а другую - справа.
Это только кажется, что терпеть легко. Нить, проникающая сквозь мягкие ткани в хрящи, извиваясь, проникает все глубже, усмиряемая только сильной рукой, крепко удерживающей, задающей скорость. В противном случае умрет, не выдержит маленькая рабыня. Даже если она вампир - еще никому из смертных рас не удавалось выжить с разорванным на клочки головным мозгом.
Важна тщательно выверенная длина.
Да, такой игрушке можно выдать лучшее из закромов, просто за одну надежду увидеть нечто новенькое, быть может. Живой разум нельзя создать, сшить из кусочков. Эта работа под силу одному мирозданию, возможно.

кукольник даже не пытался представить себе сейчас ту боль, что ощущала девушка. Прекрасно знал, что это такое, поскольку в нем самом, каждую секунду шевелились Нити того же самого, живого металла, густо оплетавшие высушенные многовековыми тренировками мышцы. Стоило только закрыть глаза и отрешиться, чтобы вновь почувствовать отключенную боль спящих рецепторов. В некотором роде, это было полезным опытом и не только потому, что Нити в разы ускоряли метаболизм, усиливали связки и поднимали скорость и точность любой выполняемой работы, будь то банальный мордобой или тонкая, хирургическая операция.
Зафиксировав Нить зажимом, Мастер начал вводить вторую, порождая новый всплеск одуряющей боли в позвоночнике жертвы, но в конце концов - и это дело было окончено.
- Вот и все, - обойдя стол, он отечески улыбнулся, но в улыбке этой чудилась нарочитая усмешка, - осталось только самое безболезненное.
Плеснув водой из кувшина под ноги, он некоторое время следил за тем, как утекает в канализационный сток вода, поглощенный внезапными мыслями. О той, первой своей операции, что должна была подарить жизнь, но на самом деле - лишь ускорила смерть. С тех пор многое изменилось, но далеко не все.
Подойдя к верстаку, Бельфенгир вновь завозился во тьме. Глухо звякнул кувшин, что-то откупорилось и полилось густыми шлепками, некоторое невизуальное сходство обретя с пюре, вываливающимся из ложки на тарелку. Откупорилось еще несколько пузырьков, разливших в воздухе какой-то насыщенный терпкий аромат, напоминающий смесь сразу нескольких специй. Стеклянной трубочкой, Мастер помешивал варево в кувшине, подходя к рабыне. Отставил сосуд на передвижной столик и заставил Мику поднять голову, чтобы приладить извивающиеся концы нитей к шейке. И хорошо, что Тэйнис успела собрать пленнице волосы - ничто не мешало процессу творческого созидания.
Нити сжимали шейку достаточно туго, но вряд ли удушающе. Схема живого ошейника не предполагала ограничений дыхания, хотя разгоряченность нервной дрожи могла бы стать здесь решающим фактором. Опустив спинку, Кукольник занес кувшин над Микаэлой, щедро поливая ее шею маслянисто-серебряным варевом. И, странное дело, оно не разбрызгивалось, не растекалось, обретая вполне определенную форму, с гладкими обводами, повторяющими контур шеи рабыни. Отложив кувшин, Кукольник сосредоточился, на миг прикрыв глаза и под конец ожег властным, жестоким взглядом изогнувшееся во внезапно резком импульсе болевого всплеска, тельце рабыни.
И все закончилось.
Пригладив отбившуюся прядку пленницы, он улыбнулся устало, как человек, только что выполнивший кропотливую, трудную работу. Хирург, сумевший зашить одну из артерий. Гладкий, изящный ошейник плотно обхватывал шейку рабыни, мерцающий узор вспыхивал и исчезал в его напряженной глубине, пока Нити окончательно не срослись с основой. И тогда что-то щелкнуло, разлилось явственной горечью и гарью в воздухе, а на гладкой поверхности отпечатался красивый, витиеватый узор. В его запутанных тенетах опытный глаз мог различить эмблему Экрейн - впрочем, только если знал, что означают змея, глотающая меч и ворон, держащий ее в когтях.
- Ну вот и все. Боюсь, теперь вам предстоят процедуры мытья, что должны привести в надлежащее состояние. Не стоило бы подчеркивать это, но с этой минуты вы принадлежите этому дому, равно и даже в большей степени как и хозяину его. Мне. Тэйнис?
Мастер повысил голос на этой последней ноте, выводя куколку из транса. Изящно поклонившись, она помогла Микаэле подняться с ложа и, привычно легко, ухватила ее за запястье, ведя за собой в глубину подземной части дома. По темным коридорам, как будто мрачным, но стоит только отвориться двери в общий зал, как ослепляюще контрастный свет заставляет щуриться, а веселый щебет куколок наполняет уши привычной сознанию суетой жизни. Все они, одинаковые и различающиеся чем-то, белолики и сребровласы, с любопытством взирают на то, как пересекают зал две достойные внимания фигурки, заканчивая свой путь в одной из "мокрых" комнат. Там, внутри, все как обычно.
Огромная, квадратная ванная, лишь одной гранью касающаяся постамента, на котором можно найти все, что угодно для придания облику столь приятных уху и касаниям метафор: "Мягкая как шелк", "нежный бархат" и "завораживающий оттенок".
Можно утонуть в многообразии масел, отдушек и парфюмов, однако ни на одном из них нет и единой этикетки, ни единого угадывающегося очертания флакона.

+3

8

Откуда знать вам, сколько
Пришлось перетерпеть?
В тоске сырой дыханием,
Свои ладони греть.
Совсем вы не присяжные,
Не вам меня судить.
Откуда знать вам сколько,
Под маской можно скрыть?
В тени бессонной ночи,
По полу босиком.
Моя боль – воспитатель,
С ней за руку идем.
Откуда знать вам сколько,
Предательства и лжи.
Я в сердце растоптала,
Под вой своей души?(с)

Странная выходила беседа. Именно беседа, не монолог.
Уже и позабыла, что удовольствия могут быть и такого рода. Не колкая ласка ветра на щеках, не ощущение полета, когда пускаешь лошадь  галопом в азартном желании оказаться первой на другой стороне заливного луга. Не плотские утехи в ворохе влажных простыней, с запретными, но оттого не менее смелыми прикосновениями, с головокружением экстаза, изящно украшенным кружевом невнятных слов и хриплых стонов.
Марево летнего зноя, пергола, увитая диким виноградом, запотевший с каплями по боку бокал холодного чая в руке. Или укрытая тенями терраса, удобная кушетка, светлячки звезд, разбросанные по темному покрывалу неба, полный дурманящим коктейлем запахов воздух. И прелесть неспешного течения разговора, радость простого обмена мнениями, разделение интересной темы между двумя увлеченными, попытка рассуждать и даже, может быть, немного пофилософствовать, желание быть понятым, показать собеседнику мир, каким его видишь и ощущаешь ты.
Такой могла бы быть жизнь, не пойди она на поводу у желаний сердца, не отдайся любви – чувству сильному, но такому переменчивому. И Мастер, заведя неспешный разговор, показал, как обидела, обворовала девушку судьба, закрутив утлым суденышком  в пенных брызгах, направляя прямо в разверстую пасть девятого вала, вместо того, чтобы укачивать на волнах и привести в тихую гавань. Поведал, чего была лишена, каким монохромным стал ее мир, потому что бежит, отстраняется от простых, но как вода необходимых сердцу радостей духовных, выбросив их прахом по ветру, оставив для себя лишь жизнь телесную, строящуюся исключительно на физиологических потребностях.
- Вы правы, мессир. Несомненно, правы, - шелестом шепота, ужаснувшись, найдя в себе силы разглядеть и понять всю ничтожность своей повседневности.

Все было слишком странно и необычно, чтобы оказаться реальным. Лишь причудливая игра разума. Хрупкие, ярко-зеленые ростки чаяний были безжалостно растоптаны, сметены, как фигуры с шахматной доски резким взмахом руки в порыве раздражения, ураганом дикой и потому первобытной в сути своей боли.
Думала,  уже хорошо изучила свою давнюю подругу, все отметины времени морщинками на ее лице, все краски, полутона и оттенки ее призрачных, летящих одежд. Но нет. Жестоко, непростительно ошиблась. Такая боль была даже ей, познавшей многое, что иным не пригрезится и в кошмаре, в новинку.
Неописуемо. Невыносимо.
Агония во плоти, во всей своей безумной красе.
Резким хлопком, разрывом пули в шею. Тугим обручем мигрени на висках. Цветком огня на коже. Лепестками пламени сквозь мышцы и сухожилия. Цепким хватом вокруг позвоночника. Тонкой узорчатой сетью на вены. Опалила, выжгла изнутри, как смерч пустыню, оставляя безлюдной, укрывая серой кисеей пепла. Лицо застывшей, обезображенной отпечатком муки маской. Глубокая штриховка черным маркером на экранах глаз. Маленькая, блеснувшая стеклышком на солнце прозрачная горошинка с оттенком розового по щеке. Клыки в прохладный шелк губ. Капелькой рубинового на просвет вина, тонкой красной ниточкой от краешка губ по подбородку и вниз. Вспухшая дорожка артерии на колоне шеи. Сиплый выдох шипением кобры из горла. Ногти в мягкость ладони, сквозь тонкий пергамент кожи, глубоко.
И она уже не совсем она.

Инстинкты вопили, пихались, расталкивали друг друга в марафоне к первому месту на пьедестале почета, которое неизбежно будет занято. Вот только которым из них? Возвращение в реальность - пробуждение от  коматоза, выход из комы. Новый всплеск боли, как разряд дефибриллятора в сердце, подстегнул, помог вынырнуть из мутных вод безвременья.
Мика зажмурилась, стиснула зубы, потерла переносицу, повела шеей. Опыт, пришедшийся на ее долю, был уникален, но назвать его приятным, даже обладай ты изощренной фантазией, вряд ли кому удалось бы. Вот и она не осмелилась. Привычно и неосознанно коснулась дрожащей рукой горла. Пальцы тут же нащупали новое украшение, совсем не похожее на то, что носила раньше. Полоска металла -  по-своему изящная и  тонкая, теплая, с каким-то рисунком и скорее всего, приятная взору.
«Ошейник... Снова…» - чиркнуло, резануло по канатикам нервов осознание.
- Спасибо... мессир, -  сглотнула через силу. В глазах не благодарность, лишь прежнее, быстро занявшее былые позиции недоверие. Хотела окончить фразу колким - хозяин, выделив интонационно. Да ни к чему эти смешные ужимки. Очередной новый дом. Теперь ей здесь жить. Так стоит ли с самого первого дня портить отношения с владельцем?
- Как пожелаете, - спрятала взгляд за занавесом век в знак послушания.
И пошла, поплелась за девушкой, уверенно направившейся к двери,  на ватных, негнущихся ногах, выступая скорее не в амплуа ведомого или спутника, а в роли меленького катерка, взятого на буксир.

Заслонилась рукой от брызнувшего в глаза света, как от смертельной угрозы, поморщилась, сощурилась, но смогла разглядеть, сколь оживленно и многолюдно было в комнате. Почти апатично, но все-таки с малой толикой эгоизма отметила, как похожи были на нее миниатюрные светловолосые девушки, перезвоном своих голосов заполняющие помещение. И поплыла сквозь их ряды дальше за своей проводницей.
Чистая, незамутненная грязными тайнами мироздания детская радость, охватила, окутала Микаэлу при виде внушительных размеров емкости, наполненной водой. Спящая красавица очнулась от грезы и сделала еще несколько, но уже более уверенных, чем ранее, шагов к ванне, исходящей легким облаком пара. Но не нырнула торопливо, как лягушка в родной и трепетно любимый всем естеством пруд, присела рядом. Замечталась, залюбовалась разнообразием форм собранных на постаменте пузырьков и баночек, как и цветов наполняющих их жидкостей. Их было неисчислимое множество. Перебрала несколько, рассматривая, ощупывая пальцами гладкость стекла. Выбрала одну наугад, открыла, поднесла к лицу и с некоторой опаской втянула полившийся изнутри запах. Он оказался довольно тонким и нежным, даже показался смутно знакомым. Кажется, так пахли ее любимые ирисы, что заботливые руки матери взращивали в их огромном саду при усадьбе.
«Как давно я их не видела…»
Ностальгия жгучим ядом растеклась по сердцу, сжала грудь, заставив давиться так и не пролитыми, отразившимися вспышкой отблеска в глазах слезами. Прижав к губам кулачок из стиснутых пальцев, блондинка сглотнула ком в горле, сделала глубокий вдох, покачивая головой, а потом вдруг неожиданно встряхнулась, как воробушек, чистящий перышки от снега, распрямилась и уверенной рукой перевернула над ванной тот самый пузырек. А когда тот опустел, аккуратно вернула его на место, осторожно перешагнула мраморный бортик и погрузилась в теплые объятия ванны.
Вода ласкала бережными касаниями заботливого любовника. Расслабляла натруженные натугой мышцы не хуже квалифицированной массажистки. И убаюкивала, как любящая мать младенца, обещая отдохновение и покойный сон. Веки смежились, легкие перышки ресниц тенью легли на щеки,  и Микаэла задремала, уступив приглашению Морфея посетить свое царство.

Сколько прошло, убежало песком времени в старинных часах, девушка не знала. Зевнув, она томно потянулась, как большая обманчиво кажущаяся безобидной кошка. Вода успела остыть, но не причиняла дискомфорта. Мика могла бы лежать так часами, наблюдая, как постепенно сморщивается кожа на ступнях и ладонях, но предпочла покинуть уютную колыбель ванны. Ступив на приятно холодящую гладкость пола, она обернула себя большим, пушистым полотенцем. Взяла оставленный чьей-то заботливой рукой гребешок и, стараясь не производить лишнего шума, подошла к чуть приоткрытой двери, чтобы, пока прочесывает влажные локоны, иметь возможность понаблюдать, чем же занимаются в соседней комнате живые куклы, и понять, зачем в таком количестве они нужны Мастеру.

Отредактировано Микаэла Эллер (2013-01-12 18:35:44)

+3

9

Я вдыхаю твои лепестки,
Наслаждаясь минутной свободой.
Как дитя неразумной тоски,
Подчиненная дикой природой,
Среди сочных цветов бытия,
Ты рабыня уснувшего цвета.
Посеревшая песня твоя,
Черно-белой мечтою согрета…
Просыпайся, мой пристальный друг,
Расскажи мне, о том, что видала,
Сколько сотен познала ты рук,
И в каких ты мученьях страдала.
Раскрывайся, как белый бутон,
Пусть тебе говорят – невозможно.
Наша жизнь – как последний вагон,
Не опаздывай – это несложно.
Если ты не поможешь себе,
То никто не поможет, вестимо,
А сейчас, в устающей судьбе,
Каждый выдох проносится мимо…

Пророчества лживы.
Я стою здесь, потому, что это правда. Весь мир будет убеждать вас в том, что вы существуете, ходите, трогаете что-то, на деле же материя – такой же миф, который скормило людям обманчивое сущее.
Почему бы и нет, - думаю я, раскрывая мысли для простой, как мир уверенности в том, что эта новая игра принесет нечто любопытное в разум столь древний, что иные демоны этого мира кажутся малыми детьми?
Да, возможно. Мне стоит взять в руки перо и записать собственные мысли – тогда чувство переполненности покинет душу и останется только легкий след в душе – напоминанием.

В последний день старого года, скрытый уродливыми черными тенетами ночи, под парусами колыхающегося занавеса, стоял и смотрел в окно Бельфенгир Дагор, Таинбургский Кукольник. Равнодушный взор его отнюдь не отражал смятения чувств, обуревавших душу древнего, равно как и мерцания его мыслей, что волнами накатывали, вновь и вновь.
Он стоял, долго и угрюмо сверля взором ночные улицы. Думал о Ней, как о внезапно интересной загадке, смущающей разум. А потом вдруг ожил и исчез во тьме. Пока не зажглась свеча. Но сначала, чиркнув, загорелась спичка, и неровное пламя ярким блеском приникло к кривому фитилю.
Древний демон не любил свет. Острый, серо-стальной взор, привычный к полумраку, больше любил слабо различимые тона, наслаждался тайнами теней. Яркий свет всегда казался ему уничтожителем интереса, поглотителем тайн и разжигателем смерти.
Тонко очиненное перо выглянуло из мрака футляра, отсвечивая витиеватым узором на серебре. Бледные, аристократично длинные и тонкие пальцы сжали его, взвешивая в руке. Давно, слишком давно не брал он пера в руки. Кукольник усмехнулся, откупоривая глянцево-черный пузырек. Пахнуло чернилами, густо и навязчиво, пробирая до костей застарелыми воспоминаниями.
Обмакнув кончик пера в густое, липкое варево, написал он:

«Имеющий, да обрящет более всего.
Если ищет он чего, понимая, зачем и почему, а самое главное, что именно ищет. Так мир приобретает краски в глазах и стакан становится полным прохладной воды даже тогда, когда на дне его едва плещется тонкая рябь.
Она не такая, как иные-прочие. И не потому, что особенная – ибо каждое создание, даже цветок и кукла, уникальны. Вливаясь в границы моих интересов, ее прошлое и будущее самым странным образом порождают во мне все то же, повторяющееся видение, прочно завладевшее мыслями.
Я вижу белый цветок, что в алчности своей быстрей других тянулся к свету. Заметнее, ярче всех. Выше всех. Я вижу мрак, для которого этот цветок стал заметным и, наверное, привлекательным. Цветок, попавший под сапог, очнулся и даже пытался расправить нежные лепестки, подняться из черной жижи, но было уже слишком поздно. Вязкое болото бытия поглотило его, накрыло тонкий стан тяжелой грязью, а сломанный стебель навеки склонил бутон к земле.
Я вижу, вновь и вновь, закрывая глаза, белые лепестки, покрытые черной грязью. Я знаю, что эта грязь принадлежит ей, и только она сама в силах ее смыть до конца.
Что же могу я? Заинтересовавшийся, слепой демон, полубог или самозванец, нищеброд или самый богатый человек… да. Знаю.
Я могу подать ей кувшин с водой.»

Так закончил он, ставя точку. Обмакнув, зачем-то перо в чернильницу и уж потом понял – нет, не все. Оборванная мысль – как капля дождя в пустыне, поцелуй, не ощутивший касания губ. Нераскрывшийся бутон. В задумчивости движения, уронил чернильную кляксу и усмехнулся демон – в ее причудливых очертаниях ему чудилась черная роза символа элейденских магов.
Давно, слишком давно это было…

«Это был простой вопрос.
Что отличает простую, даже приятную собой самочку от Леди. Манерность? Речь? Экая досада, что я не смог заставить себя объяснить. Клянусь потоком, правда проста, как медный грош, который валяется у каждого в кармане, но в погоне за звучными словами мы потеряли смыл, накрыли его черным покрывалом надменности и самовлюбленного Знания, тогда как истинная природа понятия всегда была перед глазами.
Леди – это полупустой стакан, женщина у переправы. Ее видение определяет взгляд мужчины, способного постоять за ее красотой, стать безмолвным или кричащим опекуном высокого звания. Иные скажут – а как же манеры? Я бы ответил им – можно ли требовать у гусеницы полета? Чтобы стать Леди, вам не нужно чудо, нет. Вам нужно лишь преобразиться, осмелев под крылом того, кто не побоится выступить залогом Имени. Убить за одно упоминание вашего имени в недобром смысле»

Точка. Должна была стать точкой эта пауза, долгая, как зимняя ночь. Но Кукольник лишь отложил перо и задумался о чем-то своем, утонув взором в тенях. Поднялся, легкий и жутковатый в этой великанской грации и вновь исчез в тенях, оставив на столе догорающую свечу и лист пергамента, исписанный витиеватым, каллиграфическим почерком.
Неслышной тенью скользя в безвременном пространстве, мимо застывших кукол, он, ведьмак Элурнский, вновь ощущал жажду жизни. Этот яркий пульс адреналиновых отдушек, накрывших неспешность кровотока штормом яростного бытия.
Словно статуя, застывшая у двери в ванную, за которой расчесывала волосы красавица. Улыбка, тронувшая губы, говорила о единственной, самой смешной из всех его мыслей. Красавица и чудовища. И рядом со всем этим древний демон, окрас мундира которого истлел настолько, что ни одна из сторон не угадает в нем своего.
Тонкая игра на оборванной струне прозвенела последнюю, самую печальную ноту, когда он ощутил запах, исходящий из ванной. Даже вытяжка не могла справиться с ним, поглотить без остатка.
- Белые ирисы, - мягко произнес Кукольник, которого до того можно было вполне принять за элемент декора, - и почему я ничуть не удивлен вашим выбором?
Она смотрела на кукол. Такая же бледная и изящная, как они, но совершенно иная. Глядя на хрупкую девушку, из глубины души вдруг восстал, оскалился Зверь. Он смеялся, хохотал и рычал, представляя себе ее распятой на ложе, в крови, пропитавшей свободную ночную рубашку. Потеки алых ручейков стекали по атласно-белым лоскутам, смешиваясь в лениво ползущие лужи.
Кукольник подался вперед, на миг обретя сходство с жестоким, шутоватым франтом, в улыбке которого могли почудиться самые разнообразные эмоции. Подхватил девушку за пояс и как будто вырос в плечах, выпрямился, движения обрели лихорадочную, пугающую энергию пружинистого шага.
- Я покажу вам, - огонь в его глазах полыхнул адовым пламенем, - то, чего вам не удосужились показать жалкие огрызки разумных существ, милая моя. Этот ошейник, с позволения сказать, - он вел ее в дальнюю комнату, ало-багровые оттенки освещения в которой напоминали о нежности алькова, - не то, к чему вы привыкли. И если вы еще не ослепли, то несомненно узреете – ваша свобода – лишь пустой звук, плямканье шлепка камня о воду. Истинная свобода прошла мимо вас задолго до того, как сталь сжала горло сударыне Пич.
Он думал об Ирисах, валявшихся в грязи. О сломанных цветках думал тот, что называл себя Бельфенгиром Дагором, и в мыслях этих обретал спокойствие, подчиняя Зверя. В одном лишь непреклонен был инстинкт – он хотел ее. Эту девушку. Здесь и сейчас.
Но, как и каждая снежинка отличаются друг от друга, так и стремления порой – совершенно различны. Зверь хотел крови.
А кукольник?
Он привел свою новую игрушку к просторному ложу, взяв лицо в чуткие руки с сильными, длинными пальцами. Склонился и серьезно сказал, глядя в глаза:
- Не бойся. Боли не будет.

+4

10

Печальный взгляд, уставший вид.
Душа, по-прежнему  болит.
Самообман уже ушёл,
Тоска взобралась вновь на трон.(с)

Перед глазами встала, застила все прочие не совсем уместная ситуации, но почему-то не показавшаяся вампирше  не правильной картинка.

Большая дружная семья. Вот сейчас войдет умудренная опытом, но не потерявшая с годами привлекательности черт матушка, раздаст всем сестрам по серьгам и  заскрипят отодвигаемые стулья, заторопятся, разбредутся по делам насущным, занимая свое время  привычными хозяйственными заботами. А вечером соберутся за столом за сытным ужином, скоротают сумерки рукоделием под аккомпанемент рассказов отца о давно минувших днях лихой юности, и задремлют, убаюканные звуком потрескивающих, выстреливающих снопами искр в дымоход в очаге поленьев.

Подглядывать, другого слова и не подберешь, за ними было в высшей степени занимательно. Иной раз подойдут друг к другу, о чем-то переговорят негромко, нет, нет, да и улыбнется кто, или рассмеется тихонько. Чем дольше она наблюдала за этими странными созданиями, тем больше утверждалась во мнении, что они вполне довольны своим существованием.
Завидовала ли она им? Может быть… Познать эту сторону реальности Мике не пришлось. Хотя на вопрос – что лучше, не ответишь однозначно. Расточать жизнь беззаботным весельем, не обременяя себя семейными хлопотами, или найти тихую гавань в кругу любящих, родных людей. Но тепла, любви и заботы девушка жаждала как манны небесной, пусть совсем и не готова была поделиться этой тайной с другими.
«А как похожи друг на друга! Поразительно похожи. Чей образ взяли вы за основу, Мастер? Матери? Сестры? А может быть, эти приятные взору девочки-куколки - точная копия кого-то из ваших былых возлюбленных? Покинувших вас слишком рано, не позволивших вам в полной мере насладиться всеми подарками одной на двоих вечности  или отринувших дар вашей любви, не захотев понять ее тонкой натуры и разглядеть всех черт ее светлого лика…»
Подойдя ближе, изо всех сил напрягая зрение, девушка с живым интересом всматривалась в миловидные личики, в попытке разгадать ребус который сама же себе и придумала. И со временем, казалось, начала подмечать не только их схожесть, но и небольшие различия. С первого взгляда не обратишь внимания, да и со второго тоже вряд ли, но если взять на себя труд и уделить им больше времени, явное становилось неоспоримым. 
Внезапное появление Кукольника перевернуло все с ног на голову. Молнией поразила мысль, что она, скорее всего, никогда не будет готова к таким неожиданным сюрпризам. Да и можно ли такого ожидать. В ее маленьком мирке до сей поры еще не появлялось ни одного гостя с такими возможностями.
«Не заметила в подвале. Проглядела и сейчас.»
Блондинка вздрогнула, передернув плечами, и выпустила из рук застывшую в слоновой кости красоту простенького на вид гребешка, запоздало подумав с сожалением о его безвременной кончине.
«Словно воровка, пойманная с поличным на месте преступления!»
Она и вообразить не могла, что вдруг обретет компанию. Вот так. Неожиданно. Без предупреждения. Как долго Мастер незримо присутствовал здесь? Много ли успел увидеть?
Щеки оживили легкие розовые мазки румянца. Подрагивающие пальчики, пробрались сквозь спутанные кончики локонов, довершив начатый ранее гребешком путь. Сделав несколько глубоких вдох, успокаивая расшалившееся быстрыми ударами сердце, Микаэла медленно обернулась.
Руки тут же потянулись к обернутому вокруг тела полотенцу, будто его временная владелица засомневалась в надежности крепления. Пальцы сжали мягкий край. Жест выглядел нелепо и комично даже для нее. Ворона вдруг решила показаться белой голубкой. Кого она хотела обмануть? Себя или его? Стоит ли играть невинную козочку, когда мужчина не мог не быть осведомлен о совсем не благородном роде ее занятий? Можно ли одни махом избавиться, зачеркнуть свое определяемое долгими годами насилия и принуждения прошлое? «Смогу ли отмыться хоть когда-нибудь от всей этой грязи, ставшей второй кожей?»
Или причиной  этой перемены стал сам Кукольник?
В его присутствии Микаэле отчего-то безотчетно хотелось перестать сутулиться, распрямить спину осанкой, предписанной когда-то канувшим в лету давним социальным статусом, поднять голову и прямо смотреть в глаза. Не исподлобья, как  маленький забитый зверек, а на равных. Пусть она давно не могла похвастаться манерами истинной леди, но его общество будило в девушке настоятельное желание быть таковой.
- Вы знали, что из всех предложенных, я остановлюсь именно на этом? – отозвалась блондинка голосом, не громче шелеста ветра, играющего листьями за окном. Что он смог узнать, увидеть в ней такого, чего она до сих пор не открыла сама в себе? Выбор, по большому счету, был случаен. Почти случаен.
Обмен репликами не грозил перерасти в далеко идущие бурные обсуждения. Мастер не захотел сделать его таковым. Теперь он хозяин, а дело Мики – внимать его желаниям. Но не сдержалась, чуть отшатнулась назад от резкой перемены в нем, охнула, будучи заключена в кольцо рук и заторопилась следом, ведомая не понятно куда его причудами.

Интерьер новой комнаты, ставшей очередной достопримечательностью в ее очень своеобразной экскурсии по особняку Кукольника не позволил возникнуть каким-либо сомнениям, неприкрытой откровенностью каждой детали на корню задушил любые попытки строить догадки. Они были отринуты все и разом.
«Ну, разумеется! Личные покои. Что еще можно показать рабыне, нашедшей пристанище в таком клубе, как ЦРУ.»
Участие в плотских забавах она вполне переживет. Вот только этого ли алчет Мастер. Если уже речь зашла об ошейнике, ничего хорошего не жди. Горький опыт лучше всякой самой умной книги давно поведал ей об этом. А ну как нет. Возможен ли здесь другой исход? И как тут не боятся? Особенно, когда не знаешь, кто перед тобой, друг или враг. Вон как горят глаза. А эти заверения. Сколько их уже было на ее веку. А вдруг. Не попробуешь, не узнаешь.
- Как называть мне вас, мессир? Мое имя вы разгадали, но сами так и не представились, - прохладные маленькие пальчики осторожно обернулись, легли поверх мужских запястий.
Взгляд скользнул с груди Мастера к лицу, погладил осторожно подбородок, мимолетно коснулся губ, поднялся вверх по линии носа и застыл на серой стали глаз в попытке проникнуть за завесу лихорадочного блеска поселившегося в нем, разгадать, чего так возжаждал Кукольник, души или все же тела.
Или это была лишь причудливая игра света и тени. А может отблески развешенных по стенам факелов.

+2

11

Из голубых небес простора,
Донес мне ветер бытия,
Что где-то там душа твоя,
Как будто прячется от вора.
Усталой кромкой возведя,
Свои надменные ресницы,
Лучами солнца - как границы,
Что ограждали не шутя...
Смотрел раздавленные лица,
Минувших дней. Почетный страх,
В твоих раскрывшихся очах,
Мне по ночам, угрюмый, снится.
Что ветер бледности несет?
Какие вести из тумана?
Моя судьба к тебе грядет,
Чужая низости обмана.
Вопрос уж рвется? Не спеши.
Подумай, тонкою струною,
Звучать достойнее в тиши,
Чем потонуть в толпе одною.

Словно Колосс Родосский, величественно застывший на острове среди бушующих волн штормового моря, замер Кукольник, остановив время. Импульс, такой же безотчетный, как и какая-нибудь роскошь бытия вроде инстинкта, управлял им, должно быть...
Когда в воздухе застыли редкие пылинки и колыхнувшийся навес ложа застыл в причудливом размахе. То была странная, и, должно быть,интересная картина, шедевр или простой натюрморт, красота которого заключалась в простом и незамысловатом цветке.
Любительница ирисов.

Вглядываюсь в ее очи, что цветом соперничают с небесной лазурью и вижу красноватые отблески - здесь, в этой юдоли печали и тишины, небеса становятся бушующим морем, которому, однако, еще проще поглотить чью-то душу.
Он коснулся ее лица осторожно, нахмурившись и сосредоточившись, будто имел дело с тончайшей выделки хрусталем или невесомой паутиной, столь прекрасной, что казалась кощунственной сама мысль о том, чтобы нарушить природный узор. Во внешности ли дело? Поток времени, остановившись, загустели как будто и собственные мысли Кукольника, вяло переливающиеся в омуте сомнений.
Нет, конечно.
Будь она другой, пустышкой, такой же, как и прочие обыватели этого муравейника, Зверь бы увидел в Микаэле только живой материал. Любая из куколок может соперничать с ней красотой лица и изяществом форм, так что дело вовсе не в банально-сакраментальном совершенстве оболочки.
Внутри, под матовой, с прожилками породы мрамора теплится жизнь, которую мне не терпится освободить. Скульптор ли я, чтобы, подобно Микелянджело, в ответ на глупый вопрос, произнести чарующе простую фразу?
И как же подходит она к этому дню...

Подхватив пальцами струящиеся прядки еще влажных волос, растормошить спящее время - но только после того, как невесомый шаг приведет к ней за спину. Стрелки часов вновь сдвинутся с места, стирая мазки образа Кукольника, еще секунду назад, стоящего пред лазурным взором. Будто дуновением ветерка прошелестят отпущенные на волю прядки волос, а он, безмолвной статуей застывший позади, уже тихо шепчет на ухо пленнице:
- В бесформенной глыбе мрамора всегда нужно лишь отсечь лишнее. Освободить то, что прячется внутри. То, что получится, можно сломать, но не переделать.
Быстрым, порывистым движением подхватывая на руки. Будто нарочито снятое небрежным касанием полотенце с тихим шорохом опадает под ноги, становясь отныне ненужным, лишним.
И смущение ей к лицу.
Затасканные улыбки меркнут и растворяются в тенях, впервые - хвала богам - хоть что-то настоящее, проявившееся в декорациях сущего. Как и Феликл, застывший у постели возлюбленной, я гляжу на покой, и созерцая его понимаю что-то очень важное.
Пусть и не могу объяснить..
Ах, полно, да кому нужны объяснения? В словах, зашитым смыслом, роются черви тлетворного разложения, которые превращают свежие идеи в маразматичные, разлагающиеся обрубки, болтающиеся на виселице подсознания. Мутное марево кровавого пунша? Нет, скорее вино цвета свежевыпавшего снега, которое должно прийтись по вкусу белым ирисам.
Так, тонко или нет, рождаются нити, странные связи, между которыми два Узла, если верить сноходцам, познают что-то новое, входят в область общего проникновения.

Зверь усмехается, скалясь искрами в сверкнувших, серо-стальных очах Мастера.
В его руках нагая девушка с безумным прошлым, роза, из которой сделали лопату, чтобы копать, подсаживая ногой в бурые тенета перегноя. Странная, нелепая картина бытия, раскрашенная в яркие цвета будто-бы нарочитых декораций.
Здесь, в доме, больше подходящим веку куртуазному, нежели угрюмой скоротечности современного времени. Бремени.
Бережно, укладывая ее на ложе, Зверь не сразу ложится рядом, из-под полуприкрытых век обозревая свое новое сокровище или то, что может им стать однажды.
- Мое имя, - бархатным голосом изливается наружу реакция на почти устаревший вопрос, - их так много, дорогая моя. Уверен, большинство из них покажутся вам скучными и вряд ли интересными. Такими не зовут и не призывают, но размашисто расписываются в документах, право слово. Вы назвали меня мессиром, так думаю, что в наш век это слово встречается не слишком часто, чтобы кто-то на улице вдруг обернулся вместо меня, услышав ваш голос.
Скользнув на бок, в обрамление тонкого стана, гротескно бледного на багряном шелку, он увлеченно обрисовывает касаниями длинных пальцев рельеф ее тела - точно мальчишка, еще не знающий, что со все этим делать или напротив, человек, сытый излишествами по горло. Гурман, еще не решивший, какими специями приправить блюдо.
Уверен, она к этому привыкла.

Горизонтальное положение, поступательные фрикции, после которых горячее семя орошает внутренности неприязненным ощущением сбившейся в кучку грязи. Быть может, хотела вымыть из себя все, включая и себя саму, ненавидя собственную боязнь смерти и все, что в тот момент находилось рядом.
Кто знает.
Время хранит события, позволяя лишь догадываться о глубинных мыслях, реконструировать события, но это вряд ли можно считать точным хронометром ощущений. Жалкий конструктор.
Даже блистая зоркостью, можно забыть о точности, лишь примерно судя о том, в кого из толпы людей целится снайпер за тысячу метров от себя.

Пальцы замерли на ее животике. Все еще гладком и упругом, несмотря на то, что произошло с нею. Точеные линии изящно вытатуированных цветков словно притягивали пальцы, в стремлении огладить каждый дюйм чьей-то мастерской работы.
Цветы преследуют меня, -  сухо огрызнулся в мыслях Зверь и перешел в наступление. Поводья натянул уже Кукольник, позволив себе обнять обнаженную девушку, оставаясь в одежде. Она была свободна от всего, только ошейник, серебристым кольцом охватывающий шейку, напоминал о том, что оставалось свободе неподвластным.
Удовольствие.
Тонкая грань между ними порвалась, когда жилетка потеряла упругую хватку пуговиц и соскользнула к подножию. Рубашку он уже просто сорвал, ничуть не озаботившись ее безвременной кончиной.
Еще сухое, поджарое тело демона смотрелось неестественно контрастным в черноте глубоких теней. Пугающая простота почти симметричных линий, в которых жир не селился со времен отнюдь не памятной давности придавала Кукольнику схожесть с каким-нибудь бурильщиком в шахте эпохи каменного угля, нежели утонченным аристократом.
Выдавали движения, грациозные, хищные, отточенные временем и постоянным стремлением к совершенству. Интуитивно, неосознанно, без единого намека на фальшь, он стал волной, нахлынувшей на маленький, изящный кораблик ее стройного стана. Обняв теплыми брызгами касаний, как если бы хотел закружить весь мир вокруг, позволить ей взглянуть в око шторма.
Какая глупость, - думал брошенный в подсознании Шут, - он пытается откопать гроб и надеется на то, что лежащее в нем не сожрали черви. Глупый мертвец, оживший тысячу раз, пытается воскресить хоть что-то там, где поколения извергов выкручивали душу в мерзкое подобие зверька, нет... зажатой в угол мышки. Но даже мышь умеет кусать, вовлекая в кровоток яд тлетворной заразы.
Он думал, пока сознание третьей волны не погасло, заслонив суету мыслей алыми потоками видений.
В которых вновь воскресший Феликл с жаром в глазах ласкал обнаженные холмы, обтекая блаженством каждую впадинку. В которых пульсация ошейника, потеплевшего на шее пленницы чувств и власти, дарило не боль, нет. Яркое сияющее блаженство, почти доводя до экстаза, удерживая на поводке тонкой грани, не позволяющей ускользнуть в забытие.
В уютной полутьме картинка возбуждала и его самого, обрушив кокон нетленной невозмутимости. Наедине с нею, Кукольник мог позволить себе быть чем-то большим. Он продолжал ласку, пока ее тело не стало отвечать все чаще и трепетней, разгорячившись серебристыми росинками, поблескивающими в полутьме. Навис лиловым силуэтом тучи, надвигающейся из-за горизонта, войдя в пульсирующее лоно с упругим толчком.
Замер, поймав ее блуждающий взгляд в цепкую связь.
Недолго выжидая, позволяя маленькой рабыне привыкнуть. Постепенно, медленно ускоряясь до привычного ритма, лаская грудку и сосочки, что под чуткими пальцами затвердели, обратившись в крепкие башенки.
Усилив натиск, позволил себе отвлечься - на миг, чтобы превратить приятные импульсы ошейника в экстатический предел и улыбнулся, прикрыв глаза от блаженства - представления того, что подарил ей сейчас.
Он мог лишь представить себе, как волны захлестывают дрожащий кораблик ее тельца. Как сияющие росчерки молний бьют в мачты, возжигая страшный, всепожирающий огонь. Как душа, наполнившись необъятной легкостью, воспаряет ввысь, чтобы в одно мгновение оргазма рухнуть в бушующую стихию.
Мерцающим пульсом. Ручейками слез на ее щечках.

В эту минуту, Бельфенгир Дагор, Таинбургский Кукольник, Зверь и Убивец, вдруг почувствовал себя незавершенным. В его сухих глазах, за тонкой поволокой собственного экстаза, скрывалась глухая, никому не ведомая боль, которую смеющийся Паяц тут же упрятал под кривой улыбкой.
Соскользнув отливом, Мастер не встал с ложа, как того требовали желания Кукольника, но продолжал лежать, позволив себе обнять разгоряченную девушку.
- Свобода... что такое свобода, - прошептал он, нахмурившись, словно пытался поймать ускользающую мысль, - призрачное чувство, в погоне за которым мы только глубже запутываемся в узах бытия.
Я беру глыбу мрамора и отсекаю лишнее, - пульсировало мыслью в висках.
Внезапным порывом, он, вдруг, встал, оделся и ушел, оставив за собой только туманную фразу. Что-то вроде:
- Этот дом - ваш дом, моя леди.
Внезапный титул для маленькой рабыни.

+5

12

«… Я вижу небо, в нем тишина.
Я поднимаюсь к небу, еле дыша,
И вдруг понимаю -  это во мне душа.
Странное дело, это моя душа…»(с)

При желании, она смогла бы без труда научиться удовольствию, но не с партнерами,  насиловавшими  ее тело, грубо бравшими против склонности и против воли. Никого, из чередой прошедших через ее кровать, не интересовало, чего хотела маленькая вампирка, были ли приятны ей их прикосновения, радовали ли скабрезные шуточки и комплименты, выдыхаемые вместе с алкогольными парами в ее маленькое, аккуратное ушко.
Сила привычки велика. Но привычки тоже могут меняться. Как предпочтения в одежде или еде. И Мастер показал ей это. Он был на удивление нежен, других слов в те моменты девушка подобрать не смогла. Его легкие, словно перышки, прикосновения были приятные ее телу, чутко отзывавшемуся на каждое, оно постепенно согревалось теплом, оживало, как струны скрипки под умелыми пальцами. Мелодия, что Кукольник  играл на инструменте ее плоти, была бесконечно немыслима и невероятно прекрасна. Она таила в себе все многообразие возможных звуковых красок -  началась едва различимым пиано, постепенно перешла в меццо-форте, вспыхнула внезапным крещендо и  окончилась великолепным по силе своей сфорцандо.
Удары сердца были такими громкими. Слишком, чересчур громкими. Кровь, как хищный зверь в броске, резко прилила к голове. Лицо вспыхнуло, щеки запылали. Горло пересохло, как и губы, отчего Мика все время пыталась увлажнить их, скользя кончиком языка то по верхней, то по нижней. Дыхание  стало частым и поверхностным, с редкими глубокими вдохами. Ей не хватало воздуха, ноздри расширились, пришли в движение. Глаза закрыты, она полностью сконцентрирована на мужских ласках, открывая для себя другую, новую сторону интимной близости, погружаясь все глубже в омут чувственных удовольствий, становясь все более ранимой, уязвимой и эмоционально незащищенной.
Подбираясь к пику желания, маленькая вампирка все четче ощущала, как напряжено ее тело, как  дрожат, судорожно сокращаются мышцы бедер и живота.  Не в силах больше терпеть, она выгибается радугой, плотно сжимает бедра и с силой вгоняет ногти в предплечья мужчины. Милое личико с правильными тонкими чертами, искажается, застывает маской невыразимой муки, с губ срываются долгие, протяжные стоны, она совершенно теряет над собой контроль, подбирается все ближе к грани, за которой так легко потерять сознание, и ничего не может с этим поделать.
И тогда оно приходит. Избавление. Освобождение. «Маленькая смерь», великое таинство и могучая сила, которой она была так рада подчиниться. Вслед за внезапным оцепенением по всему телу разливается в высшей степени приятное тепло сладострастия. Необычайный, бурный экстаз, не поддающийся описанию, высшее из всех возможных ощущений. Всего несколько секунд, но они так удивительны и прекрасны, что трудно удержать в себе подступившие к глазам слезы, в тщетной попытке побороть разнообразные переполняющие чувства. Благодарность, радость, сладкая грусть - все это плескалось в мутном с поволокой взгляде, отправленном в след удаляющейся спине Мастера.
Отчего он так торопиться, куда спешит? Нелегко было вновь окунуться в реальность. Но нахлынувшие потоком мысли не давали покоя, настоятельно требовали внимания. Этот странный взгляд… А потом конец света. И агония. Безумная вакханалия ощущений. Уж не он ли тому причиной? Уверенность крепла по мере того, как маленькие пальчики гладили новое приобретение, украсившее шею, отзывавшееся теплом каждому прикосновению. Ах, как она хотела бы спросить, узнать, права ли! Но Кукольник ушел… Возможно, он ожидал от нее большей страстности, может какой-то инициативы или большей отзывчивости ее тела… Нет, Микаэла не хотела огорчаться, погнала прочь эти глупые мысли. Она сохранит другие воспоминания об их единении и пусть именно они станут путеводной звездой их отношений – теплые, радостные, окрашенные яркими красками чувств и эмоций, может быть, первые из возможных.

Немного понежившись леностью, вампирка вскоре покинула  просторное ложе.
Выбирая из возможных вариантов, она остановилась на втором. Простыня была тоньше и лучше плотного полотенца подчеркивала изгибы фигуры, но в то же время значительно длиннее и прикрывала больше участков тела, давая некое ощущение одетости. Повозившись с куском ткани, Мика, внеся небольшие изменения в конструкцию, закрепила его на манер тоги периода древней римской истории, когда сей элемент одежды позволялось носить не только мужчинам,  но так же женщинам и детям.
Застала у кровати, переминаясь с ноги на ногу. Что-то смущало, казалось неправильным. Подобрала, расправила скомканное покрывало, разгладила ладошкой морщинки тонких волн. «Странно, право слово... Чудно…» Стала бы раньше эта капризная, избалованная девчонка утруждать себя такой мелочью? Ни в коем случае! Но теперь такое нехитрое занятие отчего-то показалось ей важным. Кукольник уже не раз помянул о том, что теперь ей здесь жить, а значит, вместе с правами появляются и обязанности. Какие, блондинка пока была не посвящена, но сочла своим долгом вернуть постель в первоначальное, нетронутое состояние, пусть никто и не просил.
Прошлась по комнате, осмотрелась. Интерьер был несколько гнетущим. Будь ее воля, она бы устроила в этой комнате все по-другому, по-своему. Добавила бы света и оттенков. Неярких, чуть приглушенных, но побольше. И подушек для уюта. И, может быть, немного живых цветов. Тряхнув кудрями, Микаэла приложила пальчики ко лбу и рассмеялась своей беспечной нахальности. Только посмотрите на нее! Не хозяйка, но ведет себя так, будто может распоряжаться. Ей бы со своей жизнью сладить, попытаться взять под контроль, а она вздумала планировать чужую обстановку. «Смешно, ей богу»
Решив принять последние слова хозяина, как инструкцию к действию, вампирка направилась к двери. Та оказалась не заперта. Раз представился случай, она решительно настроена прогуляться, как обозначил это Кукольник, по своему новому дому. А там будь, что будет, и гори оно все синим пламенем. «Ну накажут за самоуправство. Может, поколотят даже. Не удивили.  Не впервой и не привыкать»
Шагнув в коридор, девушка повернула налево, будучи уверена, что именно с той стороны ее сюда привели, и, неспешно ступая, отправилась на прогулку. Ступни с каждым шагом несли прочь от спальни, приближая ее к новым открытиям. Ладошка скользила по шероховатой поверхности камня стен, своей нерушимостью придававших некую уверенность и оптимизм.

Сколько Мика гуляла по дому, не смогла бы сказать, да и неважно, торопиться ей было все равно некуда. Плутала по коридорам, иногда заглядывая в приоткрытые двери, запертые же открывать не решалась, оставляя за обитателями особняка право на секреты и неприкосновенность личной жизни. Снова видела  куколок. В одном из переходов в ноздри пробрался приятный, вкусный аромат еды, и почудилось даже, что расслышала, как где-то громыхают посудой и звенят тарелками. И вдруг, выбралась, попала в очень современное помещение.
На полу ковровое покрытые, по стенам довольно современные светильники, стойка из темного дерева, а за ней в кресле, как на троне, восседает симпатичная девушка. Сконфузилась, замерла на полушаге посреди комнаты. Но незнакомка лишь бросила мимолетный взгляд и вернулась к своим делам. То ли сочла Мику не интересной, то ли была заранее предупреждена о возможности ее появления. «Оно и к лучшему. Здесь мне явно делать нечего» Но прежде чем уйти, вампирка, влекомая извечным любопытством, заглянула  в еще одно помещение, двери которого были приглашением распахнуты настежь.
Это даже оказалась не комната, скорее зал, так внушительны были его размеры. И витрины повсюду. Большие и поменьше, стеклянные. А в них игрушки, разные, не только великолепной работы куклы с фарфоровыми личиками, ручками и ножками. Не смогла удержаться, захотела рассмотреть, подошла ближе, коснулась пальцами призрачной преграды, оставляя пятнышки отпечатков. «Какие кудри! И реснички! Как настоящие! А платья! Роскошные!» Чистый восторг, глаза горят. Вот бы и ей такую! Ну не комедия ли!? Повидавший на своем веку немало вампир, а ведет себя как сущий ребенок. Шаг назад, отступила, улыбается, покачивая головой, смешна сама себе, но уйти совсем не торопится. Отвлекшись от кукол, Мика двинулась в противоположном направлении, в сторону небольшого прилавка. «А что у нас здесь?»
Касса на старомодный манер, но деньги ей не интересны. Зачем они ей здесь? Несколько ручек, в потертом переплете гроссбух, видимо, записывать покупки. «Ого! Чернильница и перо. Какой-то документ? Похоже на старинную выделку бумаги» Предметы резко выделялись на фоне прочих своей несовременностью. Взяла, рассмотрела внимательно и аккуратно вернула на прежние места, но не все. Свиток так и манил разгадать содержащуюся в нем тайну. Осторожно взявшись пальчиками за край, блондинка, устроившись с ногами в стоявшем неподалеку кресле, с увлечением принялась скользить взглядом по ровным строчкам текста.
«Не такая, как иные-прочие… Белый цветок… Лепестки, покрытые черной грязью… Заинтересовавшийся, слепой демон… Самый богатый человек…» - шептала себе под нос.
Отчего-то написанное казалось ей странно близким и смутно знакомым. Чем дальше разбирал взгляд витиеватый каллиграфический  почерк, тем сильнее сжималось горло и больше щемило в груди, тем быстрее полнились слезами глаза. Неужто это Мастер о ней!?
«Как быстро… Как точно все разгадал…»
И от того делалось еще тоскливее, еще неуютнее. И от того вновь бегут и струятся по щекам бледно-розовые дорожки слез.

Отредактировано Микаэла Эллер (2013-01-20 00:47:29)

+3

13

Не устану тебе удивляться,
Распахнувшая очи невеста,
Не успела еще растеряться,
Из иного слепленная теста.
Ты играешь с доверием в прятки,
Первоцвет из-под талого снега.
Расставляя в поэме закладки,
Как заложница долгого бега,
Не спеши, оглянись по дороге,
Если тайна покажется рядом.
Не мечтай о забывчивом боге,
Он насытил все сущее ядом.
Но и хрупкий цветок расцветает,
Даже камень ростком побеждая.
Лепестками бутон раскрывает,
Словно солнцу безмолвно сияя…
Мы конечно, устали от слова,
Измышлений витки утомили.
Но у бездны познания снова,
Как цветы, распускаясь, повисли.

- Я еще не устал, - говорит он и замолкает, будто отдавая почтение тишине. Звенящая и отнюдь не пустая, она будоражит сознание чистотой неразборчивых звуков. И впрямь, не будь их, разумные бы вполне успели сойти с ума до следующего шороха теней в углу.
- Нет, правда, Алайре. Я не могу спать, пока треклятая тайна копошится где-то рядом, насмехаясь над моими попытками поймать ее за кончик хвоста, и, подобно ящерице, тут же отбрасывает  ухваченные мною нити, оставаясь островом посреди моря, где-то вдалеке. Конечно, я не могу уснуть. Я должен продолжать работу.
В черно-багровых отблесках света тусклой лампады промасленной копотью проглядывают очертания лаборатории. Глаза Элейден привыкли к полутьме, они созданы для черного солнца Акады, но старый мир древних давно мертв и даже сама память о нем пылится в старых летописях тех безумцев, что считают, будто можно оставить след в истории Сущего. Непроходимые глупцы, воспеватели просмоленных канатов и утонченные педанты, историки раздражают Феликла.
Близнецы одни, во тьме.
И пусть не видно во тьме хрупкой фигурки Алайре, но брат ее точно знает, какие невесомые ткани обтекают стройный стан одной из самых завидных невест рода Сиатх’Аэллан. Феликл знает каждый волнистый всплеск, порождаемый грациозными движениями той, что разделила с ним одно чрево однажды.
Он знает, что сейчас, в полутьме лаборатории, девушка улыбается и что в улыбке ее странная, застарелая тоска переплетается воедино с теплотой и нежностью. Он знает, что за один подобный взгляд от них обоих отрекутся все те, кто когда-либо называл Близнецов родными. Даже собственная мать.
- Ты думаешь, что сможешь поймать дождь, - тихо возражает Алайре, - но хватит и одной капли.
Улыбка, родившаяся на лице Феликла – тонкая дань началу их любимой игре в образность. Он говорит:
- Каплей не оросить пустыню.
И настает черед для ее улыбки. Нет, он ничего не видит, сидя к ней спиной, за столом с глубинновизором, настроенным куда тоньше привычного. Рассматривает песчинки из песчинок, возможно потому и вспомнив о пустыне.
- Пустыню не спасет и дождь. И там ли сеешь ты?
- Иного места нет до горизонта.
- За горизонт смотрел ли ты?
- Мне взор твои застили очи.
- С цветком горшок возьми, он рядом.
- Горшок?
Нахмурившись, он забывает об исследовании, вставая. И угрюмые тени на задумчивом лице, делают его выражение подобным вкрадчивому ужасу, притаившемуся в ночи. Страшен Феликл во мраке, лихорадочной силой полны всплески огней в глазах мужа Элейден.
- Дитя скрывать не можно вечность, алуэ. Забыл об этом ты?
- Маари Тору? – сбиваясь с ритма привычной игры, он вздыхает тяжело, как дышит темнота в кошмарах спящего, - в своем ли мы уме, Алайре, обсуждая такое? Но что ж и если так все выйдет, что скажешь ты другим? Небесной манной обзовешь, природы чудом? Всевышних прихотью?
- Найду я что сказать, - тихой уверенности исполнены слова будущей матери его ребенка, - во мне сомнений не ищи, себя послушай. Пути назад нам нет, а коли был бы – не пошла б я вспять.
- Прекрасно. Так ты судьбу нам строишь, илаэль?
- Ты против?
- Нет.
- Скажи опять.
- Не буду против.
- Я верю, алуэ.
- Тебе – я тоже верю.
- Прекрасно.
- Илаэль…

Говорят, что в горячем споре рождается только холод. Он пронизывает до костей, пробираясь мурашками в груди, к самому сердцу. Он напоминает о себе годы, века, тысячелетия спустя и не становится слабее. И вспоминается только то, чем уместнее всего согреться тоскливой ночью зимы.
Нет слаще одеяла, чем та, что подобно ярчайшей звезде, никогда не потеряется на пляже. Иная игла в размерах куда больше стога сена.
Тяжелой тоникой, в обрамлении тишины, повисла долгая нота. Словно скрипач, проверяющий звучание скрипки, Кукольник вслушивался в нее, медленно, очень медленно ведя навощенным смычком.
Безумное скерцо, подхватив ноту мажорным вступлением, заплясало в комнате, уже почти не похожее на осмысленное произведение, экспромт, не следующий канону. В удивительной гармонии его, каждая нота вливалась в мелодию одного ритма, не сбивая его и единожды.
Казалось, еще чуть-чуть – и в страшную какофонию разлада собьется странный этюд скрипача, но музыка удерживалась на самом краю, балансируя на тонкой струнке подсознания. И вот, вновь повисла тяжелая нота тоники, а мажорный лад сменился нейтральностью. Глиссандо, изменившее настроение, угасло под нотами жутковатого подобия диес ире, от которого душа наполнялась невыносимым трепетом вкрадчивого страха. Скрипка стенала и плакала, но в темноте душной комнаты ее слезы, отчего-то, выступали на одухотворенном лице музыканта.
Наконец, он закончил, мрачным эпилогом остинато завершив неоднозначное произведение. И подумал о том, что уже никогда не сможет сыграть это в точности так. В том была беда экспромтов, однажды возникнув, музыка играла свою роль и навеки исчезала, оставляя мягкое послевкусие.
Скрипка дрожала в руке.
Она как будто хотела продолжения, равнодушная к тому, как люди называют музыку. Тонкие струны все еще звенели, оставаясь в досягаемости слуха живым напоминанием.
О том, что ничто не исчезает без следа.
Какого дьявола, -
подумал Мастер, - Имей ты хоть ума палату, это не спасет тебя от глупости. Сможет ли растоптанный цветок пройти другой дорогой, расцвести другим бутоном? И вправе ли я, давший зарок, постоянно нарушать его, невзирая на то, сколько времени прошло с тех пор?
Трогательная игрушка. Странная фраза из двух слов, в которой внезапно проснулся двойной смысл. Игрушка, которая трогает или то, что хочется потрогать?
Он присел у окна, уронив голову в подставленные ладони, словно уставший от поисков человек на мгновение давший волю своим слабостям. Трудно было сказать, каким древний был страшнее – властным убийцей или усталой скалой.
Это были Ее слова. «Вглядываясь в окуляр глубинновизора, не боишься ли ты на одном из электронов однажды увидеть себя, глядящего в глубинновизор?» Простой вопрос, который не так-то просто забыть.
- Тэйнис, - вымолвил Бельфенгир, когда куколка уже была рядом, - принеси настою. И убери скрипку.
Он мог бы обратиться к ней мысленно, однако, отчего-то не захотел. Может быть потому, что хотелось произнести слова вслух, наслаждаясь их звучанием. Может быть потому, что Белый Ирис разбудила в сознании Зверя другого, куда более опасного хищника, что всегда прятался на недосягаемой глубине.
Ирис, Белый Ирис. Эти имена подходили Микаэле Эллер значительно больше, по мнению Кукольника. Но они должны были проснуться сами, постепенно.
Он и не заметил, как дымящийся настой очутился на столе. Верная, заботливая куколка исчезла, оставив после себя аромат цветочного сбора, а где-то там, на улице, шел снег и воскресающее утро стучалось в тяжелые портьеры, ютясь в бледных просветах.
Где-то там, на улице, поднявшийся ветер метал рваные клочья снега в случайных прохожих, вознося таинственные вихри у крышам домов.
Скользкие дороги расчищали люди в ярких одеждах. Вооруженные лопатами борцы за чистоту проигрывали город стихии, и в этом поражении могла бы привидеться Мастеру зловещая тень будущего. Если бы он все это видел...
Но он не глядел за портьеру, рассматривая поверхность старого, дубового стола, на углу которого кривые царапины сливались в короткое, непонятное слово «alue».
Поглощенный думой о белых ирисах, кукольник сидел, размышляя... он так сидел...
Долго.

Отредактировано Бельфенгир (2013-01-21 08:56:55)

+2

14

Снег кружится,
Снег ложится -
Снег! Снег! Снег!
Рады снегу зверь и птица,
И, конечно, человек!(с)

Буквы плыли. Слова растекались кляксами, окропленные нежно-розовой влагой. Строки натекали одна на другую, мешая в сложный коктейль краситель  чернил и  горькие девичьи слезы. Чужие мысли стекали быстрыми веселыми каплями одна к другой, собирались вместе  лазурными лужицами. Смысл написанного рукой Мастера ускользал сорвавшимся с ветки листком, гонимым игривым ветром к новым далям. Бежишь, стараешься поймать, ухватить, а он не хочет найти приют на твоей ладони, кружит свои замысловатые па в холодном осеннем воздухе, поднимаясь все выше и выше к небу, к облакам. Но тебе за ним не угнаться. Тебе туда нельзя. Таких как ты на небо не пускают.
Сделав глубокий вдох, унимая непрошеную дрожь, тоски ли, сожаления ли, девушка смахивает со щек влажные драгоценные жемчуженки подушечками пальцев и покидает уютные, мягкие объятия удобного кресла. Пергамент безнадежно испорчен. Сонм чужих мыслей стал причудливой картиной кисти импрессионистов, хотя, вряд ли хоть кто-то из них творил в такой своеобразной манере. Сложив лист пополам, тщательно подровняв края, Микаэла снова и снова ведет пальцами по сгибу. В замешательстве  своем никак не может определиться, что же ей теперь делать. Вернуть на место или забрать с собой? И мотивирует ее совсем не страх возможных последствий, хотя и он, наверное, тоже тревожит ее мысли. Как не пытайся оправдываться потом, воровство, они и есть воровство, присвоение чужого. Вполне вероятно, вампирка даже видеть этого была не должна.
«Но почему тогда здесь? Не в кабинете?»
Ей не понять, отчего Кукольник писал именно в этом зале, так похожем на маленький магазинчик игрушек и оставил пергамент на прилавке.
«Небрежность? Забывчивость?» 
Никто не давал ей права вешать на людей ярлыки и порицать их привычки. Тем более не тогда, когда ты даже не гость, прислуга, бесправный раб. В каждом доме свои порядки и не ей лезть в чужой монастырь со своим уставом, особенно в этот.
Зачем-то сложив лист, все это время занимавший руки, еще раз, Мика положила его обратно на стойку витрины, и прикрыла сверху толстой книжицей гроссбуха, лелея, видимо, надежду на то, что Мастер уже успел позабыть о нем, а если нет, то отыщет его не так скоро, как мог бы, окажись бумага перед глазами, на самом видном месте.

Неприкаянным скитальцем девушка вернулась в дебри особняка. Куда она могла пойти?  На кухню? Снова посетить комнату с куколками? Вернуться в спальню? Словно потерявшийся в лесу путник, бродила она по дому, не зная, куда приткнуться и чем себя занять. Стоило бы найти Кукольника и учинить тому допрос с пристрастием, выведать, разузнать, каковы ее обязанности в этом доме, чего от нее ожидают.
И на свое счастье или беду, желание вампирки претворилось реальностью.
Почему она подумала, что идет в верном направлении, влекомая вперед  звуками музыки, очень странной, надо сказать, музыки?  Не смогла бы объяснить, ни себе, ни Ему, ни кому-то еще. Она была просто уверена. И шла на звук, как маленький мышонок бежит на запах сыра, тонкой полоской вьющийся с кухни, проникающий в каждый уголок дома,  зовущий, манящий,  тянущий магнитом, ведь его не спутаешь ни с чем другим.
Замерев тенью у приоткрытой двери, Мика заглянула в комнату. Вот и Он. Странный. Загадочный. Словно не от мира сего. Да и музыка у него такая же. Необычная. Пронзительная. Привстав на цыпочки, вампирка попыталась проникнуть взором, заглянуть за спинку кресла, на котором Он сидел. Пальцы гладили струны скрипки, поддерживаемые компанией смычка.
Звуки мешались, сплетались тонкими узорами хрупкого кружева замысловатой паутины, вспыхивали вдруг неожиданно ярким пламенем свечи, тянулись протяжным гудком пролетающего в ночи мимо полустанка курьерского или почтового, и затихали, чтобы обозначиться вновь чередой волшебных, невозможных расцветок мазков на стенах, портьерах, ковре… Окрасить, внести сумбур в ее душу, тронуть потайные ее струнки, возродить давно забытые чувства, оставляя привкус горечи на языке…
Дом вдруг стал тюрьмой. Стены давили. Было трудно дышать. Воздуха в легких становилось все меньше. И она побежала. Не разбирая дороги. Спотыкаясь. Поднимаясь вновь. Вперед. За пределы этого чертога. Прочь. На улицу. К свету.

Белое сияние опалило радужку. Замерла, словно натолкнулась на невидимую глазу преграду. Зажмурилась крепко, морща нос. С ресниц  закапало на щеки. Босые ступни обожгло холодом. Рванула с места. И бежала, бежала, бежала... Снова. Оставляя дорожку следов на мягком белом покрывале. Бередя тонкую завесу безмолвия хрипом дыхания. Отмечаясь по дороге легкими, невесомыми облачками пара, покидающими чуть приоткрытые губы.
Сад за домом был удивительно красив и сказочно необычен. Деревья, обрядившись невестами, замерли смущением и страхом в ожидании жениха. И кусты принарядились как девицы на праздник, укрывшись тонкой белой кисеей. Подошла. Задела пальчиками невесомую вату укрывшего ветку сугроба и осыпались, полетели в лицо колкие морозные иголочки. И вспыхнули, загорелись румянцем щеки. Рассмеялась. Тряхнула гривой волос, взметнув крУгом белый вихрь. И закружилась, раскинув руки крыльями маленькой бесшабашно смелой и веселой птички.
Воздух, звенящий прозрачностью, такой чистый и свежий. Глотнула, набрала полные легкие. Задохнулась морозцем, опьянела свободой. Собрала в пригоршни хрупкое богатство, подбросила к небесной сини, окропляя макушку кристально чистым дождем. Затанцевала, повторяя неспешное кружение подружек-снежинок.
Вдруг остановилась. Встала как вкопанная. И снова полетела, побежала по саду, делая паузы лишь затем, чтобы подпрыгнуть, поймать на ладошку особенно понравившуюся своим нарядом малышку, рассмотреть, да и отпустить продолжать свое путешествие – без цели, без остановок, неведомо куда.

Странный звук привлек внимание. О шалостях было в миг позабыто. Обернулась. Всмотрелась в тонкий тюль снегопада. И заторопилась. Как ребенок, сразу забывающий о любимой игрушке, стоит только увидеть новую.
На другой стороне улицы резвилась компания ребятишек – смеялись, что-то кричали, собирали ладошками снег с тротуаров, пытались лепить снежки и кидать их друг в друга. Она хотела к ним. К их свободе. К их веселью. И пошла навстречу, захваченная в плен их радостью и забавами.
Но забор, огородивший особняк, не пускал,  прилежно, как цепной пес, охраняя вверенное ему имущество. Пальчики сжали виньетки ковки, и металл моментально отозвался на прикосновение. Вампирку прошило разрядом электричества, быстрым током разбежавшегося  от кожи кистей по всему маленькому тельцу. Девушку тряхнуло. Лицо исказилось не читаемым выражением. Глаза закатились. И она рухнула на белую перину снега, успев подумать, прежде чем потерять сознание:
«Как же больно! Как… Больно…»

Отредактировано Микаэла Эллер (2013-01-24 16:09:49)

+2

15

Пусть судьба тебя зовет
Волны нежности, лаская
Над тобою пропоет
Ветер, розой расцветая
Далеко ли ты бежишь
От себя. Воспоминанья
Не забудешь, поспешишь
Птица гордого желанья
Почему в себе хранишь
Боль от боли разделяя
На пиру одна стоишь
Ты, как прежде, голодая
Жизни тонкая струна
Вдруг, однажды, оборвется
Ждешь ты этого? Весна
Серой смертью отзовется
Тень, куда тебя несет
Для каких порывов слога
Белым Ирисом цветет
Жизнь, проросшая от бога.

Что ты есть такое, древний, слишком уставший от жизни, чтобы захотеть еще и смерти? Ты идешь по трупам, но это - лиь вялый штамп, за которым кроется правда - тебе все равно, по чему шагать. Трупы, живые люди, может быть, просто земля.
В самом деле как же это глупо - глядеть под ноги в опасении придавить какого-нибудь муравья. Ведь не станем же мы слишком долго думать о том, какие мысли одолевают одну конкретную особь в многомиллионном муравейнике.
Другое дело - цветок.
Он, бесконечно дерзкий и гордый, сочетает в себе еще и невыразимую нежность лепестков, коих поддерживает слишком хрупкий стебель. Цветок - изделие тонкого контраста, и потому завораживает взор сложной задумкой визуальной красоты. Иногда ведь рождаются такие люди. Вот, смотришь ты на унылый городской пейзаж, в припорошенное снегом окно, туда, где сотни блеклых фигур выделяются лишь чернеющими силуэтами, оставаясь внутри такими же бездарными кусками мяса. Нет, не господь создал людей.
Единый Бог, если он и вправду есть, создал лишь массу подрамников и ведра с краской. То, что получилось - в том виновны мы сами, и никто другой.

Где-то в глубине футляра, в столе, раздраженно напевала скрипка. Она могла быть живой - настолько, насколько это вообще было возможно после столетий, проведенных в компании демона. Старый Хорг из Сапалы всегда говорил, что инструмент всегда забирает с собой толику твоей души и хранит ее вечно.
Если виртуозы умирают рано...

Он почувствовал ее присутствие, но не поднял головы - боялся спугнуть. Юный цветочек рос достаточно робким, не до конца отмытая грязь пламенем воспоминаний бороздила ее душу. Как гниль, что могла прорваться сквозь нежную кожу в любой момент. Это стоило исправить.
Исправить.
Как бы там ни было, а она опасна для самой себя. Свобода может пьянить и кружить голову, она может заставить забыть о том, что является существенным. О правде ошейника, о местах, в которых одинокой рабыне грозит нечто большее, нежели любопытный взгляд.
Все просто - каждый, кто увидит клеймо Кукольника на блестящей полоске, подумает трижды, прежде, чем совать что-то туда, где ему нет места.
Но. может быть найдутся те, кто попробуют, - задумчиво размышлял Зверь? - свежий материал никогда не будет лишним.
Дзинь! -
задрожали чашки на столе.
Он забыл о контроле веса. Маленький нюанс, от которого осталась ощутимая вмятина на столе, под сжатым кулаком, а стул угрожающе заскрипел под навалившимся весом владыки Ваэнтор. Стулья в поместье вообще были крепкими - даже странно, что никто не задавал вопроса, почему ножки у всех сидячих мест неподражаемо толсты, в ущерб винтажной обстановке.
И впрямь, почему?
Встал, Кукольник, поднявшись во весь рост. Сначала как будто нескладный и большой, во мгновение вкрадчивого движения страшное сходство обретя с шутом из гротескного ужаса. Тенью скользнув, слился с тенями дома и вынырнул вновь, невозмутимый, уже за прилавком.
Ее запах был здесь повсюду. Белый Ирис, цветочная нить, переплетающаяся с собственным запахом девушки. Нет, не так пахли цветы. Им стоило поучиться у настоящего цветка - зачем только росли, если не могут даже сравниться.
- Ирис, - шепнул Кукольник теням, - вот это уже больше похоже на имя, достояное цветка.
Он настороженно вдохнул, касаясь пальцами гроссбуха. Почти бесполезная книга, открыв которую можно часами вглядываться в ровные, каллиграфические строчки записей. Иногда они прерывались детскими каракулями Тэйнис, а на самых первых страницах...
Ручка Маары оставила свой след, неотличимый от совершенства.
Книга лежала по-другому, -
сказала пыль.
По-другому, - шептали эхом тени.
Мы играем в прятки, - улыбнулся Зверь, - ты идешь по следам, оставленным ею, словно послушный щенок. Доставляет ли это удовольствие?
Да, -
сказал бы Мастер, если бы нашел, кому сказать.
Он поднял массивный фолиант, отложив его в сторону. Маленький клочок пергамент непослушно выпрямился, медленно скользя от линии сгиба. Он не шелестел, безмолвно храня секреты, но закрытый, не был заперт на ключ.
Таил в себе разводы мыслей на желтой бумаге. Старые мысли, старые слезы воспоминаний. Старая вечность, в том, как это выглядело снаружи.
Пальцы Мастера ласкали иссохшие пятна. Будто были это ее следы, тонко очерченные веки уставших глаз. Прочла и подписала его мысли своими, но язык, на котором писала Ирис, был куда прекрасней. Чище.
И словно тени густели, ярким всплеском реальности, бьющей в цель, дротиком в точку центра боль...
Боль, густая и вязкая пронизала виски, в попытке прочесть ее мысли. Удачной.
Ограда. Глупая девочка...
Черные тени вновь поглотили его, словно коршуна, метнувшегося к цели.
Дзинь! - сказало стекло навстречу и разбилось, осколками помечая выбранный путь. Глубокие прожилки в горах сугробов заполнялись чернотой и темнели все больше - будто с небес на землю обрушивалась тьма.
В багровом зареве ее, темнейшая из теней обрастала плотью, тяжелыми шагами следуя к цели. И снег перед ней кружился вьюгой, расплескивая барханы снега прочь. Словно Моисей пред океаном, шел Мастер холодною зимой, не избранный, но обычный фокусник, не раскрывающий своих секретов.
Ничком, словно разодранный в клочья цветок, лежала в снегу Микаэла Эллер, трогательно хрупкая и нежная в состоянии полусмерти. На миг, одним лишь касанием мысли, жалость в нем затмила разум, заставив указательным перстом погрозить времени.
Назад, совсем немного назад, -  и тогда она не встретит преграды боли, не упадет. Цветок не изранит лепестки, добавляя новые раны к тем, что уже отпечатались на белом бархате.
- Глупец! -
яростно ревет Зверь, - а что потом, подумал ты? Не дав огонь ребенку тронуть, ты не даешь понять. Что если без тебя такое вдруг случится, Шут?
Назад, слегка назад.

- Не меркнет боль, - прошепчет он на ушко ей, - но не упасть.
И время, подхваченное бережной мыслью, лихорадочно летит, уносится назад, оставив обжигающее прикосновение в дар. В древние руки падает безвольно оседающее тельце.
Хмур Мастер, страшным его лицо кажется в белесом сумраке зимы. И обернувшись, словно усталый и обиженный человек, ссутулившись, в подступающую ночь уносит он белый цветок, раскинувший руки-лепестки. Скрипит тяжелыми шагами, втаптывая хрустящий наст в дорожку.
У этой судьбы тысячи лиц.
Многие мили безумств и одиночества, а сейчас - ничего не поменялось, только где-то вдали, луч белого света ослепляет глаза. Не дает увидеть будущее. Может быть там, в этом неразличимом пятне, кто-то идет навстречу, трудно понять.

Для нее весь этот момент - одна слепящая вспышка.
В тот миг очнется, когда над столом вспыхнет яркая лампа, наверное, единственная в доме. И в этой новой полутьме фартук с кожаными перчатками на гордо выпрямленной фигуре Мастера выглядит не особенно уютно.
Когда запястья и лодыжки охвачены крепкими ремнями, обитыми мягким бархатом изнутри.
- Вы хромаете, - заботливыми нотками бархатного баритона, доносится с его стороны, - мой Белый Ирис иногда ходит не так, как хочет, как может это быть нормальным? И эта родинка...
Неужели она тебе нужна, девочка?
Не верю.

+2

16

Ты – мое робкое пламя,
Я – твой холодный костер.
Слышишь? Крадусь я как вор,
Чтобы украсть твое знамя.
Теплая мысль окропит,
Плотью распахнутой тела.
Сталью лазурь поседела,
Мягок усталый гранит…
Я сочиню твою роль,
Если случайно забыла.
Ты же смогла, воскресила,
Снова приятную боль,
Памяти новой и старой.
Трепет уже без сомнений.
К черту случайность решений!
Я, вдохновленный кифарой,
Бога искусств и охоты,
Пламенем вновь окрыленный,
Лишь мотылек опаленный.
Ты – мои лучшие ноты.

Возьми пирожок со стола.
Что чувствует человек, когда получает не то, чего ждет? Что чувствует он же, если ждал чего-то неприятного, а вместо того, разочарованный внезапным событием случайности, не получает ровным счетом ничего, дырку от бублика. Пустую и безмолвную тишину.

Огонь не обжигает, словно языки пламени – нарисованные.
- Больно не будет, - вещает статуя со взором равнодушной печали.
В руках демона – пузырек как будто воды, кристально прозрачной, без единого оттенка. Неестественная серость в багрово-рыжем свете.
«Меня тошнит от всех твоих излияний», - рычит Зверь, - «тянешь резину, извергая потоки бессмысленных слов, будто хочешь засыпать ими ее глаза, не дать посмотреть на твою душу и сказать: «Пожалуйста, не трогайте меня, господин маньяк». Когда же ты, наконец, приступишь делу, продавец ирисок?»
На губах Кукольника – улыбка, как если бы он приветствовал старого друга во взгляде на старое кресло, пылящееся в углу. Странным образом незаметное взгляду, оно как будто выхвачено из теней светом яркой лампы.
Она могла бы стать ведьмой.
Роскошной и соблазнительной, не похотливой тварью, какими их изображают завистливые католики, но настоящим ребенком леса, в чьих силах быть больше, чем куском потного мяса в этом жалком городе.
Она бы могла летать как ангелы, паря на крыльях в лазурной вышине, но нет. Она здесь, передо мной. Готова принять из моих рук изменения плоти.
«Что, серьезно?» -
вкрадчивый отзвук Зверя похож на карканье вороны или сдавленный смех, - «мне показалось, Шут правит балом, но это старина Феликл, рыцарь Сиреневой Тени, лорд Сиатх'Эалланский, думает о том, что откусанный пирожок похож на ангела?»
«Ты глуп», - возражает на удивление серьезный шут, - «жизнь обкусывает нас всех, а дешевые штампы не в силах сделать из человека то, в чем ты его подозреваешь. Эка невидаль – старый пес лает на всех подряд.»
Кресло притягивает взгляд Кукольника.
Стоит посмотреть на него пристальнее – и страх липким потом выступает на спине, сползая под промокшей рубашкой. Но древний сух и молчалив, как будто и нет в нем никакой воды.
На старых, кожаных ремнях, охватывающих подлокотники – застарелые пятна крови. Ржавые разводы обильно покрывают выцветшую обивку. Вспышками воспоминаний, сознание покрывается слепящей болью, которую несут любимые руки.
«Ты вспомнил», -
умильно хохочет Зверь, - «зачем держишь в углу этот кусок хлама. Заклятье на него наложено позднее, я полагаю. Иначе бы мы видели сейчас свежую кровь Близнецов. Кто из вас кого пытал, а? Ты? Она? Она не выпьет это.»
Ужасно медленно, под скрип половиц, подходит Мастер ко столу. Заглядывая пленнице в глаза почти сочувствующим, теплым взором, показывая ей бутылочку с прозрачной жидкостью.
- Нечто вроде обезболивающего, сударыня. Прошу довериться мне и выпить ее без остатка – это ради вашего же блага, уверяю вас.
Зверь глумливо смеется.
«Ты еще на колени встань перед нею. Попроси повежливее, авось она перестанет чувствовать, как призраки прошлого насилуют все, что возможно насиловать в ее хрупком тельце.»
Он должен бы разъяриться?

Осторожно приподнимая белокурую головку Ириса, Мастер потчует ее настоем, вдыхая острый аромат корицы, смешанный с арбузно-дынным экстрактом. На самом деле в составе нет ничего из этого списка, но прихоти обоняния ведут какими-то обходными путями, вводя разум в заблуждение.
Не мне ли решать, как это будет?
Внезапным аккордом в разум Кукольника врывается понимание.
Так! Именно!
Он берется за нож, небрежно отшвырнув пустой флакончик. Словно интуитивно обходя крупные сосуды, чтобы добраться до старого повреждения. Ирис не чувствует боли, не сможет почувствовать ее еще какое-то время из-за быстродействующей блокады снадобья, но ведь ничто не мешает чувствовать наслаждение?
Каждый взмах ножа, каждый разрез, сопровождает импульс ошейника. Не боль, но наслаждение несет в себе операция, вопреки всем законам логики и бытия. Древний хитрец раскрыл свой замысел.
- Боль – это всего-лишь боль, - шепчет он так, чтобы слышала пленница, - ее можно унять, можно отвязать от прошлого. Боль подчинится вам, кода вы захотите, стоит вам только возжелать этого всей душой. Свободы хотели вы, сударыня, так чего же вы ждете? Освободитесь.
«Ее легче было снять. Ногу, конечно», - нашептывает Шут, - «отрезать и снова пришить, когда все будет закончено. Это было бы намного веселее.»
Ювелирная работа выглядит довольно страшно, в исполнении демона. Словно охваченный лихорадкой энтузиазма, гордо выпрямившийся маньяк, он увлеченно полосует ткани – вот только каждый разрез находит свое место в тонком рисунке операции, ни один не проходит мимо цели. Быстро мелькающие руки только и успевают подтягивать, ставить новые зажимы, закрепляя рану раскрытой. Хирург, что справляется без ассистентов, силой одной только теневой магии.
Связки плохо срослись. Должно быть, ее заставляли ходить, когда стоило лежать. Зачем калечить плоть? Убогая сирость доказывает тем самым свое место под солнцем, показывая что может сотворить с полотном Единого. Но это все чушь, лепет младенца.
Каждый дурак может играть со спичками. Каждый дурак может растоптать цветок, но не у каждого хватит ума его вырастить или, тем более, выходит от болезни.
Это ли то, чего я хочу и тогда почему…
Именно с нею...

Уже знакомый кувшин приносит одна из куколок. Серебристый, наполненный до краев мутной жидкостью. А плавают в ней как будто все те же, странные нити. Вот только они другие, и когда подносит кукольник к кувшину пинцет – это различие становится ясным.
Изящным рывком, одна из нитей вплетается в узор на металле пинцета, как будто  давно ждала этого. Покачивается, свисая кончиком вниз, роняя капельки воды на обнаженное тело Микаэлы, пристегнутое к столу.
- Это излечит, - вздохнув, выговаривает Мастер, поднося серебристую нить к разверзшейся, закрепленной зажимами ране.
Сверкнув, нить исчезает внутри юрким маленьким червячком, как будто точно знает, где слабые связки непрочнее всего. Остается только закрыть рану, зашив ее второй нитью.
От родинки избавиться еще проще.
Он лишь на мгновение исчезает в глубине лаборатории, чтобы вернуться с маленьким пузырьком. Жидкость внутри бурлит, как будто закипая и кипя постоянно. Одна капля заставила бы кричать от боли и слона, но с болевой блокадой чувствуются только слабые покалывания там, где еще недавно была родинка.
Остается маленький, но почти важнейший штрих.
Застыв безмолвной статуей пред лампой, равнодушный Кукольник делает надрез – тонкий, глубокий, прорезающий собственное запястье демона. Сжимает руку, позволяя крови натекать в подставленный флакончик. Рана закрывается слишком быстро, но он доволен и таким результатом, взбалтывая  флакончик в руке.
От тонкого шрама вскоре остается лишь исчезающая краснота.
- Выпейте это, - неумолимым, звучит властный и на удивление заботливый голос, - станет еще легче.
Поднести к ее губам пузырек с кровью и заставить выпить до последней капли – прежде, чем расстегнуть ремни и устало опуститься на край стола, смахнув опустевший флакон осколками – на пол – эта последняя нота становится финалом.
Девушка, в дурмане, освобожденная от пут. Он не глядит на нее, точно зная, чего захочет в следующее мгновение, но это было бы нечестным призом.
Какая странная жизнь. Какая странная смерть.
Да, Белый Ирис.

+3

17

…Было душно от жгучего света,
А взгляды его — как лучи.
Я только вздрогнула: этот
Может меня приручить…(с)

Смешно, но такие пробуждения, похоже, начинали входить у вампирки в обыкновение. Яркие вспышки свет, обжигающие радужку. Временная непродолжительная слепота. Тонкая влажная пленка по глазу, преграда между ней и миром.
Теперь и путы. На этот раз ремни, мягкие, отделанные с изнанки  чем-то приятным коже, но, тем не менее, верно удерживающие свою добычу на месте. И стол, уже знакомый своим причудливым рисунком маленьких и побольше пятнышек с вкраплением бурости, холодящий спину гладкостью поверхности. И Мастер.
"Конечно"
Как же не быть ему здесь, в своей святая святых, средоточии всех тайн и волшебства, что творятся его рукой, словно легким взмахом волшебной палочки в стенах этого особняка. Она бы сильно удивилась, увидев кого-то другого. Но что она могла знать. Может быть, за дверью притаился ассистент и только ждет часа, команды, разрешения присоединиться, вступить в игру. То, что первое для нее действо на этом столе прошло без постороннего вмешательства, еще ни о чем не говорило.
Могла ли она доверять собственным глазам? А могла ли Ему?
Скользнув взглядом по пузырьку в руке Мастера, сосредоточила все внимание на его лице, пытаясь прочесть, угадать, увидеть в глазах его, что задумал, стоит ли внять его  обещаниям, принимая за чистую монету. Минута размышлений и малышка понимает, что за все время их недолгого знакомства, Кукольник ничем ее не обидел. Ошейник она в расчет брать не стала, отнесла в разряд производственных нужд. Он лишь всячески выказывал доброе отношение, даже разрешил назвать этот дом своим. Возможно, эти мысли и помогли Мике несколько расслабиться, успокаивая своей нерушимой очевидностью.
Не сводя синевы взора с серой стали его глаз, девушка, с некоторой опаской, но все же приоткрывает губы и глотает предложенное, ощущая, как по небу и языку стелется, соскальзывает по горлу, обволакивая, неожиданно приятный фруктовый вкус.
- О нет! Нет, нет! Не надо!
Хрусткий, сочный скрип кожи. Бьется муха, нелепо перебирает лапками, в тщетной надежде высвободится. Липкий узор паутины, тонкий, а поймал крепко. И Мика пытается снова, не в силах отвести взора от  ножа в руке Кукольника и цели, которую он себе наметил. Покрываясь холодной  испариной пота, выгибает поясницу, тая надежду порвать ненавистные оковы, и затихает, упав на столешницу маленьким подвявшим цветком.  Загадочный настой, растекаясь по стенкам желудка, работает выше всяких похвал.

- Звездочка! Красавица моя!
Изящные тонкие пальчики путаются в белоснежной гриве, пока конюх затягивает подпругу. Губы, тронутые нежной улыбкой, касаются лошадиной морды. Шершавый язык смахивает с раскрытой ладошки аккуратный ноздреватый кубик сахара.
- Хорошая девочка! – легкие шлепки по лоснящейся чистотой шеи.
День выдался неожиданно теплым, что было совсем не свойственно их широтам в начале апреля. Но  юную пигалицу сей факт нисколько не заботил. Она была исполнена твердой решимости прокатиться на новой кобылке, с таким трудом доставшейся от отца в подарок.
Плывущая жидким маревом по округе жара пыхнула в лицо тугой струей обжигающего ветра. Поля казались бесконечными, маленькая лошадка резво несла свою наездницу от одного края к другому, быстро покрывая одно за другим немалые расстояния. Копыта бесшумно оставляли следы на жирной, хорошо сдобренной влагой почве.
Кто же мог предположить, что эта прогулка закончится так печально.
Падение оказалось слишком неожиданным. Чуть теплая, едва прогретая земля встретила девицу совсем неласково. Воздух метким ударом кулака выбило из легких. Вывернутая под неестественным углом нога отозвалась импульсом дикой боли. Картинка затуманилась серой пеленой и лучистый синий взгляд померк.
Малышка могла бы окончить свои дни там же, где рухнула с лошади. Спас ее счастливый случай в лице батраков, по приказу отца выехавших на работу. Если бы не эти неотесанные деревенщины, так бы и остаться навечно ей в том поле. Подняли бережно, погрузили на повозку с сеном и доставили в усадьбу.
Что тут началось! Крики, беготня, мать надрывно рыдала, подгоняя стенаниями горничную послать за доктором. Лучше бы она этого не делала.
Явился. Мистер Грегори – пузатый франт с щеточкой ровно подстриженных усиков, лощеный, неторопливый, обстоятельный.
Глупые сожаления о том, что теперь ее любимая амазонка безнадежно испорчена, помогающие блондинке хоть как-то балансировать на тонком канатике между сознанием и забытьем, были быстро вытеснены поднявшейся вокруг суетой. Вроде более, менее очнулась, повернула голову, захлопала глазами, силится разглядеть, по какой причине вдруг все так возбуждены, чем расстроены. Тряпица, щедро смоченная какой-то вонючей гадостью легла на лицо и  милостиво прекратила ее смехотворные попытки  постичь суть происходящего.
"Кто выдал ему лицензию и разрешил практиковать!? Откуда, из какой забытой богом дыры выполз этот мясник!?"
Боль. Дикая. Нечеловеческая. Истошные крики. Попытки отбиться, оттолкнуть человека, которого все почему-то считают светилом медицины.
- Нет!
- Не трогайте!
- Не хочу!
- Пусть он уйдет!

"Как странно… Должно же быть больно… Ведь плавали, знаем…"
Но ничего подобного и в помине нет. Разве что легкий дискомфорт. Там, где орудует хирургически острая бритва ножа. Или это уже и не нож вовсе.
Только покой умиротворения. Расслабленность. Наслаждение. Омывающее, качающее на зыбких, легких волнах невесомости. И запах. Непонятный. Едкий. Но не страшный. Не вонь разложения и не тошнотная грибковая гниль. Кожу чуть саднит. Над губой. Будто укусил кто, а потом расчесала.

"Не может быть! Не верю!"
Губы трогает легкая нежная улыбка радости и удивления.
"Но как он угадал? Может отец проболтался или горничная! Как будто знал."
Ноздри трепещут, в них тонкой струйкой вливается неповторимый запах ее любимого сорта вина. А на вкус еще лучше. Терпкое. Тягучее. Солнечно-сладкое. С богатым букетом. Всего пару глотков, и мир уже выглядит совсем по-другому. Лучше. Ярче. Живее. Радостней.
Поймав кончиком языка готовую соскользнуть на тонкий белый муслин платья рубиновую капельку, Микаэла прикрывает глаза ладошкой. Слишком, мучительно давно не видела его, чтобы отказываться от возможности встречи. Дела и заботы подождут, пока он здесь, снова с нею. О пустяках, вроде отвлечения на конные прогулки и встречи с подругами не может быть и речи. Все время теперь только для них, для их радости и удовольствия.
"Но отчего так хмурит брови? Дурные вести? Долг зовет и обязательства?
Нет, нет! Он не может! Не может!"
Этот пикник – лучшее, что случалось с ней за последнее время.
Она так ждала его. Места себе не находила. Считала дни с тех самых пор, как дрожащие пальчики коснулись последнего пришедшего от него письма. Мерила шагами, металась по спальне долгими ночами, в рассветной дымке подбегая к окну, не приехал ли.
Порывисто привстав с расстеленного на берегу реки покрывала, не обращая внимания на боль в покалеченной ноге, девушка тянет руку к любимому.
- Арман! Милый! Не покидай меня так скоро!
За ним на край света, только бы позвал. Готова возносить молитвы всем богам, ползать в пыли и унижаться просьбами, лишь бы ее дорогой остался рядом.

Пальцы рабыни ложатся на плечо Мастера, сжимают, пытаются удержать рядом с собой.

Отредактировано Микаэла Эллер (2013-01-26 20:45:48)

+2

18

Я смотрел в тебя украдкой...
Нежно робкие сомненья,
У хмельного наважденья.
И слезой, прохладно-сладкой,
Злые тени распыляя,
Словно бархатом, на теле,
Расскажи мне, как доселе,
Жил мой мир, тебя не зная?
Что за странною подругой,
Презиравшая границы,
Ты, как новые страницы,
Принесла зимою вьюгой.
Неотвеченных вопросов,
Струны тонкие сознанья,
Задевала от незнанья?
Или тонкостью доносов,
Взгляд мой, трепетный предатель,
Выдавал тебе, на блюде,
О мечте об этом чуде...
Белокурый воздыхатель!
О, смешные треволненья.
Я себе рисую небом,
Словно воздухом и хлебом,
Сыт тобою? Невезенья,
Живы проблески смиренья.
Тонким прутиком услада,
Взора милого награда,
Да, конечно. Без сомненья.

Отблески просвета, в лучах вопоминаний нежного цветка, каплями росы вытекают мгновения тепла и нежности , позабытые где-то в прошлом. За черной плеядой минувших дней тянутся все новые и новые подробности, будто мерцающая нить Ариадны нерушимой связью осталась в веках. И ведет она в темный шкаф.
В сумрачную камеру, на самом дне, под ржавой решеткой, в тени которой заперта маленькая Ирис. Мастер, словно удивленный приключенец, факелом засвечивает страшную, тесную нишу, забранную частоколом прочных прутьев. Там, под искривленными нитями теней, прячется испуганное личико совершенно другой Ирис.
Все читается в ее глазах болью расставания. Мутной пеленой покрыты дрожащие отблески зрачков изнутри и должно быть, видит она его кем-то другим, не страшным Кукольником с хирургическим ножом, зажатым в аристократически тонких, чувственных пальцах.
"Используй это" - ухмыляется Зверь, - "подари ей радость от близости с кем-то небезразличным, Шут. Ну чего тебе стоит, а?
Один удар пульса мысли - и мрачный покровитель растерзанной плоти навеки заперт в своей конуре на дне, разочарованно воя.
"Ты просто трус!" - тщетно пытается он воззвать к чувствительным стрункам, - "Боишься, наблюдаешь, не пытаясь взять силой то, что итак принадлежит тебе. Древний, хитрый глупец... обхитривший самого себя. Что ты бе меня? Жалкий Феликл, прикованный к креслу девчонкой? Шут, кривляющийся напоказ? Обдолбанный отпрыск некогда  великого рода Истинных магов, что ты, как не тень былого величия Элейден, что? Немертвый... немертвый... проклинаю тебя. Заклинаю. Возьми свое."
Рука Мастера, не дрогнув, касается теплой щечки девушки. Белый Ирис, его цветок, но лепестки раскрыты для кого-то другого - и на губах древнего появляется та самая, странная усмешка, при виде которой стихает даже Зверь, скуля в своей норе.
Все есть в этом едва уловимом мановении неразборчивой эмоции. Отчаяние, пустота, горечь, даже счастье и что-то еще, неуловимо знакомое, соскальзывающее словом, которое никак не удается произнести вслух.
- Все хорошо, - мягким баритоном переливается голос древнего, пока его пальцы ласкают личико рабыни, - нам с вами есть о чем помнить, верно?
Мой белый Ирис...
Нам обоим.

Ее пальцы пахнут сургучом.
Черная ламповая сажа в примеси, летучие масла одной ей ведомой консистенции - это подтверждает печать. Лишь человек с заложенным носом, возможно, способен спутать сургуч Алайре, с каким-бы-то-ни-было другим.
- Пригласила всех, кого смогла.
Неприятна растерянная улыбка на ее лице, когда сестра становится на колени перед креслом, положив изящно-алебастровые руки на его колени. Словно оскверненный ложью, взор Феликла предпочитает тени в углу.
- Ты должен был понять меня, - голос  девушки дрожит от непонятных ноток в нем, - мы не можем оставаться одни. то, что открыто... ты открыл в геноме... со мной, с нашим ребенком... это не должно оставаться тайной. Все могут вкусить бессмертия.
Гордости, предвкушения... неловкости? Чего больше в ее объяснении, простом, как скисшее молоко и таком же бесполезном, отвратительном на вкус.
Пропахла оправданиями насквозь, вместо того, чтоыб просто сказать - я так хотела, вот почему так вышло. И зачем множить целые плеяды надуманных причин, если все можно выразить одной простой, как одна капля воды, фразой?
- Так важно для тебя? - эхом звучит его собственный голос, будто бы ставший чужим, - но почему?
Легко поднявшись, она замирает в изящной позе, как будто размышляя над тем, что выбрать причиной и ответом. Острый подбородочек подпирают точеные пальчики, а в миндалевидных глазах застыла лишь глубокая задумчивость.
- Важно. Просто важно, Лик. Ты мог бы сделать для меня что-то просто так, не спрашивая, если бы захотел.
Мог бы?
Глаза новоиспеченного Проклятого белы, как снег, словно ослеп он, но даже в этой бледности уже таятся черные тени сомнений. Слишком внезапным был ее обман, слишком глубокой - рана, отделившая, отдалившая близнецов друг от друга.
"Ах, Алайре... ужели и ты не могла спросить такое раньше? До того, как фимиам отравы проник в мои ноздри и раскаленная сталь целовала мою плоть вместо твоих губ? Какой бес вселился в тебя, что один глупый дневник опыта стал дороже лет, проведенных вместе?"
Вот и эта злополучная книжица, привязана к поясу, что туго обхватывает точеную талию девушки. Вспоминая прикосновения к ней, опускает голову молодой отпрыск Сиатх'Эаллан, ожесточенно кусая собственные губы.
Гневом возораются его глаза, но тут же гаснут, когда сестра садится на его колени и в глазах ее появляются жемчужинки слез, стекающих по бледным щекам.
- Ты мог бы, тебя послушают, Лик. Сказать им обо всем, что нам удалось, чего мы достигли. Ты всегда мог, я знаю, глупый  мальчик, скрывающийся в чужой тени, чьи слова всегда находили кратчайший путь к сердцу.
"Но к твоему не нашли" - философски подмечает нечто новое, просыпающееся в душе сына Элейден, - "и с этих пор, все стало намного проще."
Новая, странная улыбка на лице Феликла заставляет Алайре вздрогнуть.
- Ты как-то иначе...
- Я скажу им, - обрывает ее возлияния спокойный голос брата, - да исполнится твоя мечта, сестра моя.
"Все, во имя чего?"
Вот так, в той усталой полутьме маленькой комнатки в подвале лаборатории, тяжелым вечером осеннего предзимья, родился старина Кукольник. Тогда еще робкой улыбкой, он взирал на мир, покрытый убогим разочарованием обманутого доверия и в глазах его не было слез.
"Пат", - думал Кукольник, - "Это была глупая, рассеянная игра".

И тут, как будто все просто.
Обняв за талию свой растерявшийся цветок, ведет ее Кукольник в глубину подземной лаборатории, туда, где под рассеянными лучами искусственного ультрафиолета, цветут крытые сады алхимика.
Давно вымершие растения, многие из которых никогда не ведали земного климата, растут здесь. Странный, одурманивающий разум аромат, на самом деле дарит мыслям четкость и совершенство чистого познания.
Не в силах сдержать любопытства, ловит древний Кукольник ее ручку, тонкий стебелек нераспустившегося бутончика пальцев, поднося к губам почти неуловимым касанием. Руки Ириса пахнут иначе.
Не сургучом и предательством, нет.
Цветочным ароматом недоверчивой уязвимости рабыни. Девушки, которая еще не знает о том, как свободны цветы, что не могут ходить. Расширившись, глаза ее выдают страх и внезапное понимание, пробуждение от клубящего в мыслях дурмана, но крепкие объятия сильной руки демона позволяют только вздрогнуть, не отшатнуться.
- Ах нет, не бойтесь, моя дорогая, - уверенно-хозяйским тоном произносит Бельфенгир, жестом указывая ей на то, что более всего достойно внимания - изумрудно-черные сады в огромном подземном зале, с пестрящими прожилками и вкраплениями цветов, - здесь никто не причинит вам уж, во всяком случае, намеренной боли.
В грозных анфиладах странного лабиринта живой природы, в окружении колонн и в самом центре - маленький бассейн с теплой водой. Густой пар, поднимаясь от лазурной кромки, исчезает в зияющем чернотой отверстии в потолке, а невероятно красивые отблески водной ряби наполняют зал таинственностью недосказанных слов.
Здесь можно утонуть в собственных мыслях.

+3

19

Сладкое там, на кромке планеты, где лето и запах конфет,
Где спонтанно рождаются радуг мосты кружевные,
Проживают совсем не опасные, а озорные
Колдуны, что с утра волшебством зажигают рассвет.
Возле чудного домика старый диковинный сад,
А на веточках коржики мятные и марципаны,
На траве золотой повсеместно расставлены чаны –
В них готовится дождик конфетный и сахарный град.(с)

Изображение постепенно блекло, как картина, забытая  в заброшенном доме постояльцами в спешке отъезда -  на холст изо дня в день методично ложатся все новые слои пыли,  все больше укрывая от взора ценителя  и композицию, и оттенки уникальных мазков, и мысль, что пытался явить миру ее творец; как старинное фото – выцветает с годами, позволяя нещадной длани утекающего песком сквозь пальцы времени  заменить насыщенные черно-белые краски налетом желтоватой патины прошедших лет; как газетная статья о новомодной выставке или шикарном светском приеме, а может просто о странном происшествии из жизни рядовых представителей рабочего класса - через неделю теряет свою актуальность, через месяц об этом уже никто и не вспомнит, разве что главные действующие лица, а через два о ней позабудет и сам автор.
Так и иллюзия воспоминаний вампирки – истончилась, быстро утрачивая свою привлекательность. Солнце уже не кажется таким ярким, а ветер, перебирающий тонкие светлые пряди волос,  теплым и ласковым. Милый уже не с нею. Заплаканное лицо матери  уже не озарит улыбка. А мистер Грегори  больше никогда не коснется ее пораненной ноги. Те дни давно миновали. Все совсем не так, как пыталось убедить ее подсознание, затейливые игры которого стали всего-навсего побочным эффектом действия обезболивающего.
Ее реальность  - это не суматоха заполненной встревоженными лицами гостиной и не прогретый солнечными лучами берег реки. Здесь и сейчас - это темные тени по углам, блики свечей на камне стен подвальной лаборатории и Кукольник подле. Это его плечо стискивают тонкие девичьи пальчики, это он, а не бывший когда-то возлюбленный, касается ее щеки. Но вряд ли девушка может толком осознать это, в наивности своей, а может и по глупости, тщетно цепляясь за краешки исчезающих, тающих воспоминаний. А они ускользают, плывут мимо, словно облака по небу, гонимые волей ветра прочь, в другие края. Если бы все было так просто… Отрешиться, выкинуть из головы, позабыть.
Но меркнущие перед взором картинки прошлого далеко не все, что тревожит ее. Точнее теперь, когда она постепенно пробуждается, призрачные образы - совсем не то, что настойчиво требует внимания.
Жизнь телесная выступает на первый план, заявляя о себе появившимися симптомами угасающего эффекта анестезии. Она улыбается странно, оседая спиной обратно на стол. Слишком внезапен был порыв прикоснуться. Голова кружиться.  Настоящее подменяется вспышками фантастических пятен всех возможных размеров и красок, ярких, необыкновенных смешением оттенков. Но чувствительность начинает постепенно возвращаться к блондинке, а вместе с ней возвращается и способность воспринимать информацию об окружающем и собственном состоянии. Оцепенение медленно отступает, отпуская из цепких лап маленькое тельце, мышцы начинают обретать былой тонус, пульс галопирует учащенным ритмом, в животе зарождает резкий спазм. И Мика морщится, корчится, хватаясь руками за источник боли. Хорошо, что прошло много времени с той поры, как она последний раз ела, иначе не избежать бы казуса, а так отделалась всего лишь противными позывами тошноты, поднимающимися к горлу прямиком из раздраженного наркотическими веществами пищевода.

О том, что происходило дальше, у Микаэлы остались весьма обрывочные представления.
Стук в висках. Рука сжимает тепло чужой. И разговор тут совсем не о гордости. Он – опора, поддержка, что не даст рухнуть. Ноги заплетаются, она, словно пьяница, перебравший лишку в таверне, следует за Мастером, упорно переставляя одну за другой, отсчитывает взглядом плитки пола, гадая, запутается  и упадет или все же нет.
Во рту и горле пересохло, язык, будто распух, и еле ворочается. Окропляя камень горошинами слез, шепчет что-то неразборчивое, мотая головой из стороны в сторону, раз за разом облизывая губы. В мыслях полный сумбур.
«Я не хотела… Ну зачем!… Не надо было…. Нет, ты не права…. Я не специально!… Но почему его?… Не лезь, это мое дело!…. Ты ничего не понимаешь!… Он меня любит… И я его тоже... Ну мама!...»
Сама бы вампирка побоялась вставать и тем более куда-то идти. Но Кукольник, видимо, знал, что в ее нынешнем состоянии залеживаться лучше не стоит. Вот и поднял со стола, привел сюда, в не менее странное помещение, чем то, где он проводит свои операции.
«Такой огромный зал!»
Четкость размышлений постепенно к ней возвращалась. Слезы и бормотание сменились тихим напевом. Мурлыча что-то себе под нос, она неторопливо осматривалась. Удивительным было это место.
Глубоко под землей, но сад -  необычный, но роскошный своей уникальностью. С налетом попустительства и заброшенности, как будто сошедший с картинки из детских книжек. Кругом камень, там и сям укрытый шапками мха, старый, несколько таких же древних колон, местами поломанных, с внушительных размеров щербинами сколов у анфилад. Абсолютно никаких правил и совершенно никакой симметрии, но поразительно красиво. Небольшая рощица деревьев, а под ногами в расселинах камней пробиваются цветы и трава, по полу ползут, вьются, мешаются в причудливом переплетении жесткие канатики лиан и корни деревьев.
Волшебство соединения и выпаривания разнородных простейших веществ, благодаря которому бесформенная и бесцветная масса обретает объем и насыщается цветом, становясь шедевром. Алхимия смешения граней, цветов, оттенков и деталей.
Чем дальше она двигалась вперед, тем чаще раскрытая ладонь касалась совершенно незнакомых взору растений, тем ближе становилась к манящему голубизной вод бассейну.
- Как же здесь жарко! – обмахиваясь ладошкой, смачивает губы слюной, которой кажется катастрофически мало.
Нехватка жидкости и гипертермия, возникшие вследствие применения Кукольником анестезии, стали еще одной парой неприятных раздражающих факторов. Кончики пальцев ног упираются в кладку бортика. Желание почувствовать облегчающее касание воды на коже столь сильно и всепоглощающе, что вампирка не может и не хочет с ним бороться. Пальцы путаются в складках все еще обернутой вокруг тела простыни, дергают нетерпеливо узел на плече, лишь бы поскорее избавиться от раздражающей своим присутствием тряпицы. И когда та, наконец, ложиться белой лужицей к ее ногам, Мика, лицо которое озарено счастливой улыбкой, облегченно вздыхает. Отбросив ногой кусок ткани в сторону, блондинка ступает в бассейн, будучи тут же окутана волнами поднимающегося вверх от лодыжек пара. Вода оказывается на удивление теплой, но, в тоже время и прохладной по сравнению с жаром, объявшим тело. Ощущения, что дарит ее первое прикосновение, дивно хороши. Прикрыв глаза, она садится на выступающую из кладки кафеля ступень. Но спокойствие и безмятежность ее длятся не долго, лишь до той поры, пока девушка не вспоминает, что не одна здесь. Тогда ее взгляд обращается на Мастера, стоящего неподалеку. И она снова тянет к нему руку, теперь уже совершенно осознано, в немом приглашении присоединиться.

Отредактировано Микаэла Эллер (2013-02-02 16:28:09)

+1


Вы здесь » ЦРУ [18+] » Кладбище Игровых отыгрышей » Aquila non captat muscas.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC